что стоит мне заговорить и выльется всё: боль, страх, вина.
Я не хотела слышать эти слова от него. Не здесь. Не сейчас. Не под проклятым взором той, что смотрела на это бесплатное шоу, как критик в театре, взвешивая каждую нашу эмоцию и, презрительно кривя губы, думала: «Слабовато играют».
Но это была не игра, а жизнь. В ней не оставалось места для сантиментов.
— Ну почему до тебя с первого раза не доходит⁈ — выплюнула я сухо, пальцем указывая на дверь. — Уйди уже!
Достигнув Питера, я, не смущаясь того, что парень давно стал выше меня на две головы, грубо схватила его за локоть белой рубашки и почти силком потащила к выходу. Но всё, чего добилась, — искреннего удивления на его лице.
Долбанные тренировки явно шли ему на пользу: его тело не сдвинулось ни на дюйм. Он спокойно перехватил меня за плечи и, наклонившись ближе, вынудил встретиться с ним взглядом. Его глаза горели тревогой, но не страхом.
— Нет, Лили. Хватит убегать, — пальцы сжали мои плечи крепче, и голос знакомого мне мальчишки вдруг стал до странного взрослым: тихим, но непоколебимым. — Я должен сказать, даже если ты проклянёшь меня за это.
В этот миг мне захотелось заклеить ему рот, лишь бы не слышать продолжения. Но он слишком многое перенял у меня — и упрямство, в том числе.
— Я был неправ. Тогда, в тюрьме… когда бросил тебя одну. Я оправдывал себя приказами, страхом, любовью — всем, чем угодно, только не своей жадностью. И уже спустя час… — он вздохнул, давясь собственным кадыком, но с болью признался: — Я не понимал, как смог так легко предать тебя.
Я понимала. И с ненавистью смотрела ему через плечо, видя, как Ариннити умопомрачительно элегантно и неспешно двинулась в нашу сторону. В каждом стуке её каблуков слышался тик секунд, которые утекали сквозь пальцы.
А Питер, захлёбываясь в эмоциях, всё говорил:
— Ведь именно ты… ты показала мне, кто я есть и кем ещё могу стать. Ты научила меня драться до конца. Научила меня дружить — до конца… — он сглотнул, и голос сорвался. — Для меня ты всегда была больше, чем просто подруга. Ты моя семья, Лили. Сестра, которую я сам себе выбрал. Прости меня, пожалуйста…
Я мотала головой, умоляя его замолчать. Соль уже жгла глаза, грозила сорваться с ресниц, и я вцепилась зубами в губу, чтобы не выдать себя. Я не могла позволить слезам пролиться.
Не могла…
Пока он не притянул меня к себе, обняв так крепко, будто хотел защитить от всего мира. И я молча обняла его в ответ, на одну секунду позволив себе то, чего боялась больше всего: проявления слабости.
— Дурак… — выдохнула я сипло, уткнувшись лбом в его плечо. — Зачем распинался? Я… давно простила.
Питер всхлипнул и, пытаясь спрятать это за смешком, произнёс:
— Ну не зря же я репетировал всю дорогу, — а затем почти шёпотом добавил: — Но я хотя бы честно могу пообещать одно: больше никогда… я никогда не оставлю тебя одну. Обещ…
Это запретное слово обрубилось в воздухе на полуслове, как только с моих ресниц, опущенных вниз, сорвалась одна-единственная слеза.
И время остановилось по её приказу. Воздух сжался в груди до боли, сердце замерло, и весь мир потонул в гулкой тишине.
Я уже тогда знала: обещание, которое он пытался дать, априори не могло быть сдержано. Но всё равно почему-то глупо цеплялась за момент. Всё равно зачем-то незаметно украла его письмо, спрятав конверт в карман плаща.
Пока не услышала этот вкрадчивый, сочащийся ядом шёпот:
— Каменное сердце, говоришь?.. Одно маленькое трогательное представление и, кажется, я отчётливо слышала, как от него остаётся только кучка мелкого щебня. И ты сама похоронила себя под этим обвалом.
— Ариннити… — глухо выдохнула я, выбираясь из объятий своего застывшего во времени друга.
Скользнув взглядом по рыжим прядям, по смешному конопатому носу, я почти убедила себя: он был всего лишь ещё одной марионеткой в руках Ариннити. Инструментом, созданным для того, чтобы ударить меня больнее, чем любая стрела. Но признать вслух, что она попала в цель, значило признать поражение.
Поэтому я выпрямилась, собрав осколки своей гордости, и произнесла холодно, отчётливо, будто каждое слово было лезвием:
— Не обманывайся. Это всего лишь щенок, что увязался за мной. Шантажировать им меня не выйдет. Для меня он — ничто.
Глаза мои непроизвольно закатились, как всегда, когда я лгала. Однако Ариннити этой моей особенности не знала, но всё равно так неоднозначно хмыкнула, складывая руки на пышной груди.
— Неужели? — голос её лился сладкой патокой. — А если я дам тебе настоящую мотивацию, Ли-ли?..
Она протянула моё новое имя с насмешливой издёвкой, а затем, с застывшим лицом, произнесла:
— Либо мы заключаем сделку, либо ты уже никого не спасёшь. Себя — в том числе.
Я пренебрежительно усмехнулась, будто её угроза звучала абсурдно. Но в то же мгновение инстинктивно заслонила Питера своим телом. Глупый жест, бессмысленный порыв, который действительно не спасёт никого.
— Смешно. Угрожаешь мне тем, чего я сама искала всё это время: смертью?
Ариннити склонила голову набок, вновь сокращая между нами дистанцию так, что мне объективно хотелось попятиться. Ведь я переставала понимать, что этой чёртовой богиней на деле двигало.
— Я тоже училась у тебя, — почти ласково процедила она. — И мне жаль, что твой талант тухнет на этой крошечной планетке впустую. Ведь… — её губы дрогнули в почти печальной усмешке. — Ты ведь понимаешь, что мой брат нашёл тебе замену в тот же миг, как ты исчезла? Уверена, он даже не пытался тебя искать. Ты ему никогда не была нужна.
Она улыбнулась шире, когда я вздрогнула — не телом, а всей душой. Потому что Ариннити невольно ткнула пальцем в ту уродливую рану, которая никогда не заживёт. И богиня ковыряла её с наслаждением маньяка, пока нежно обнимала меня за плечи со спины, вновь не давая даже шелохнуться моему телу против её воли.
— Ты всегда была игрушкой, Ли-ли. Сначала его. Теперь — моей. Разница лишь в том, что я хотя бы понимаю твою ценность, — её тон внезапно стал сладким, почти нежным: — Потому я в последний раз даю тебе выбор: ты встанешь на мою сторону добровольно или… предпочтёшь насилие?
Её пальцы медленно скользнули к
