Алине, как перпопредок собирается эти различия стирать. А если учесть, что сюда же вольются иномиряне с их варварским мышлением, то и вовсе это казалось невозможным.
— Ваши места, добрые гости, — остановился сопровождающий, и, поклонившись, указал на первый ряд. — Господин велел, чтобы тех гостей, которые будут сопровождать Мастера, — он легко второй раз поклонился Чету, — усадили на лучшие места.
На каменных ступенях, исполнявших роль сидений, забавно смотрелись цветные, с круговыми узорами и кисточками тидусские подушки — от них мрачноватая Арена приобрела праздничный, даже какой-то солнечный вид.
Все рассаживались. Вокруг, за спинами, волновалось людское море. Шептались, увидев Чета, разглядывали друг друга, здоровались, переговаривались. Алина продолжала осматриваться, как и Димка с Матвеем, отмечая детали и пытаясь увидеть знакомые лица.
Статуя Жреца посредине напоминала больше воителя, чем ученого, как в современных храмах, и Алина засмотрелась на него, пытаясь разглядеть знакомые по долине Источника черты, но не смогла.
Вот наконец перестали заходить на Арену люди. Прошел десяток минут, за которые гул затих и опустилась на сидящих тишина. Раздался звук гонга, и в этот же момент последний солнечный луч скользнул по статуе Жреца и погас. Холм погрузился в темноту, над головой в стремительно темнеющем небе начали проступать бледные звезды, а на стенах меж окнами — зеленые огни магических светильников. Засветились ядовитой зеленью глаза темных вокруг, и Алина увидела, как мягко сияют глаза Мартина фон Съедентента. Поднесла руку к лицу — ее сияли так же. Темно было только там, где сидели тидуссцы, но зеленые светильники сгладили различия между ними и темными, сделали почти одинаковыми, а тишину — таинственной, плотной, заставили Алину ближе прижаться к Матвею — ей стало не по себе.
Вошли на каменный пол Арены служители Храма Всех Богов из Нарриви — в темных одеждах, с фиолетовыми накидками, с серебряным шитьем, как бывало на праздновании зимнего солнцестояния, дней Ворона. Второй раз ударил гонг — и священники встали вокруг статуи. И третий раз ударил — и на голове статуи Жреца проявилась серебряная корона, сверкающая изумрудами.
— Это венец Гёттенхольдов, — громким шепотом, чтобы слышали все рядом сидящие, пояснил фон Съедетент. — Лежала в часовне в их дворце.
— Помню ее, — задумчиво откликнулся Четери, — и сейчас сияет стихией Черного.
Алина вспомнила фотографии венца из учебника истории королевских домов Туры: зубцы, напоминающие то ли вороньи перья, то ли лезвия, увенчанные крупным черным жемчугом, напоминающем о том, что Блакория — приморская страна, — покоились на широком обруче, украшенном ромбовидными изумрудами и узорами.
Жрецы забили в бубны и гонги, запели коронационную песнь, запели на староблакорийском.
— Значит, все-таки сегодня кого-то коронуют, — прошептала Алина себе под нос. Ей снова стало не по себе, будто она что-то упускала. Четери покосился на нее, словно хотел что-то сказать.
— Что? — спросила принцесса. Но ответить он не успел — песнь закончилась, тьма, и так почти не разбавляемая светильниками сгустилась до непроглядной, а затем схлынула. И на арене соткался из нее Корвин Черный.
Алина судорожно вздохнула и прикипела к его лицу взглядом, напоминая себе, что это не Макс, это не ее Макс. Но сердце забилось сильнее, и скомкала она в кулаках платье.
Одет он на сей раз был не в длинное темное одеяние, а в парадный тидусский костюм, чем-то похожий на парадные одежды в Песках: на фиолетовую удлиненную рубаху был надет черный местный кафтан — джумали — с серебряным шитьем и короткими, до середины плеч, рукавами, а на ногах были брюки чуридаши — широкие на бедрах и суженые на щиколотках. На ногах — серебряные плоские сандалии. Костюм был тидусским, а сдержанность его — истинно гёттенхольдской, и это тоже было стежком в сшивание новой нации.
На рыжем Тротте все это должно было казаться смешным, но выглядело, пусть и непривычно, но мрачновато и торжественно.
— Мой народ, — сказал он и оглядел всех, кто пришел к нему сегодня, и льдистой крошкой его голос коснулся кожи. — Сегодняшний день возвещает новый отсчет дней темного дома. Сегодняшний день — это начало нашей общей истории. Ваши имена запомнят, потому что именно вы ляжете опорными камнями в основу нового государства, имя которому будет Нахтанга, Тьма, дарующая радость. Будьте верны ему, и помните, что дело страны важнее личного обогащения и обид. Служите ему верно, и государство воздаст вам сторицей. Я могу основать его, но строить и растить его будете именно вы, люди. Тяжелая это доля, но и благодарная, и почетная в веках. И теперь я говорю — дом Гёттенхольдов, дом темной крови возрожден и будет у дома и страны глава, ваш повелитель!
Запели служители хвалебную песнь тому, кто и так стоял перед ними на арене, запели, призывая опустить корону на голову достойнейшего и сильнейшего потомка. С каждым ударом гонга, с каждым напевом воздух на Арене становился все холоднее.
И вдруг корона засияла зеленью и поплыла к Ворону. Он протянул руки — та потерлась о ладони как старый пес, и Алина, глядя на все происходящее в какой-то прострации, вдруг вспомнила дубы в роще Макса и отстраненно задумалась, не являются ли венцы-артефакты вместилищами стихийных духов, которые подчиняются правилам своих создателей и безошибочно определяют сильнейшего?
А затем Ворон взял и надел венец себе на голову.
И холм содрогнулся. Вынырнули из-под пола сомнарисы, закружили под потолком. Ринулись во все стороны холодные потоки — и у всех темных за спинами раскрылись полупрозрачные темные крылья. Едва слышно выматерился на блакорийском фон Съедентент, ахнула Виктория, что-то пробормотал Алекс Кате и пищащим от радости детям.
А Алину в этот момент ударило осознанием. Если Жрец сейчас в теле Макса и себя в этом теле короновал, то это значит?..
— Да как так-то! — пробормотала она возмущенно и встала. За ней стали подниматься остальные, кланяться Ворону. Шум поднялся невообразимый. А она стояла и негодующе смотрела на бога. И, кажется, он ее взгляд почувствовал, потому что посмотрел на нее и едва заметно покачал головой.
— Разве можно так? — едва слышно в общем шуме проговорила она. Темные начали аплодировать, выкрикивать пожелания процветания, тидуссцы на другой стороне Арены застыли в поклонах. Кажется, только Четери услышал и тоже поднялся, укоризненно сложил руки на груди, направив взгляд в сторону Корвина. Встал и Матвей, который, похоже, ничего не понял, но почувствовал ее смятение. — Ты забрал его тело, а теперь и наше
