согнулись, и тут же под краем лавки показалась его голова.
— Вылазь, героиня, — усмехнулся он. — Не замерзай там.
Сохранять достоинство, вылезая из-под грубой деревянной лавки, — не для слабых духом дело. Я выползла, отряхивая платок и сарафан, и поднялась, а на Миляя смотреть старалась, словно барыня на извозчика. Получалось плохо: щёки горели, а в коленях дрожь.
Миляй глазищами своими острыми меня обвёл, будто труп обрисовал.
— Вот оно как, значит… А чего ж ты прятал-то её от меня?
— Да мало ли кто припёрся, — фыркнул Яросвет. — Кому вовсе не дело знать, что ко мне ученицы меж уроков захаживают.
— И многие? — тут же ухмыльнулся Миляй. — Ты у нас теперь молодец видный, а тут девиц полшколы, небось очереди стоят?
— Кстати о Школе, — встряла я, прежде чем Яросвет ответил. — Коли опасности этот дед не представляет, так я пойду, пожалуй, а то перерыв обеденный кончится, а я не ела ещё.
— Да кто тут дед⁈ — возмутился Миляй.
— Да подожди, хочешь, с нами пообедай? — внезапно предложил Яросвет.
О, как я удачно сказанула — и Радомила прищемила, и обед выцыганила!
— А смотря чем угостите!
— Погоди, Светик, — поднял руки Миляй. — Мы с тобой о деле говорить будем, на кой она?..
Яросвет зашипел, как Кусака, а я прыснула в кулак. Светик, кикиморино семя! Вот уж я запомню!
— Велижана Изяславовна о деле больше нашего знает, — наконец словами пояснил Яросвет. — Пускай остаётся. Рулька с капустой госпожу мою устроит?
Рулька меня устроила, а потом ещё раз устроила, хоть и пытался Чудин предложить мне её холодную. Будто печи в доме нет! Разогрела на всех, сколько он ни вонял, что подгорит. Когда это у меня что подгорало, окромя того места, на котором сидят⁈
За едой и беседа пошла бойчее, разве только Миляй, прозванный Разумником за чары разума, к коим он так способен, как сам сказал, то и дело взгляд с Яросвета на меня переводил и обратно.
— А чего вы меня после урока допросить решили? — вспомнила я. — Тем паче о Яросвете Люто… Непробудовиче?
— Так любопытно было, — хитро сощурился Разумник, — какой из нашего Светика учитель вышел. Вдруг бы ты на него пожаловалась, а я б его задразнил потом!
— А кулака отведать не хошь? — буркнул Чудин, сей кулак выразительно предъявляя, но Миляй только со смеху покатился. — Давай сказывай лучше, чего прознал-то, когда души ученические просвечивал.
Я поёжилась. Ишь, просвечивал он!
— Не всех удалось, — усмехнулся Миляй, на меня взглядом намекая, но потом посерьёзнел и рассказал.
А узнал он вот что:
— Не стирали там память. Резали. По учёбе — это лишь часть, там всё подряд изрешечено, словно кто с ножницами баловался, да руки не набил ещё. Работа топорная, обкатывают методу, не наловчились ещё. Но силы у того неуча — цельные бочки.
— То есть думаешь ты, кто-то эту память присвоил? — переспросил Яросвет, посуровев.
Миляй кивнул.
— Истинно так. Вытянули, как через соломинку.
— Да кому ж оно надо? — восклинула я. — Лекции наши проще так подслушать, а тем паче ежели всё подряд…
— Вряд ли они нарочно выбирали, — пояснил Миляй. — Учились, вестимо. А вот как научились, — он перевёл суровый взгляд на Яросвета, — так у пленников память забирать стали, чтобы на их место подменышей ставить. Я иначе не могу объяснить, отчего Правдослав ваш две памяти имеет, одну над другой, словно покрывало постеленное.
У меня пальцы на ложке заледенели. Две памяти⁈ То есть одну он у старого Правдослава через соломинку вытянул⁈ Жуть-то какая…
— А что по внешности его? — спросил Яросвет тихим голосом.
Тут Миляй такое лицо скривил, будто уксусу хлебнул.
— На нём есть что-то или прям сейчас, или влияния какое-то недавно было. Что-то сильное, прям мощное. Но разобрать не смог… Не видал я такого никогда. Не заклинание это и не чары. Даже не душечара. Может, амулет какой или, скорее, артефакт… Но я себе такого не представляю.
В домике повисло тяжёлое молчание. Я посмотрела на Яросвета. Он смотрел на меня. И я только ныне поняла, во что вляпалась. Это вам не сплетни собирать да о нерадивости продавцов докладывать. Тут дело и впрямь серьёзное, да ещё столько силы чародейской в него влито — коли попадёмся, не видать нам света белого.
— Ну что же, — тихо сказал Яросвет. — Свидетельство Миляя — это уже основание для расследования открытого.
— Галочкину отправить? — хмыкнул Разумник, но вид имел невесёлый.
— Ещё чего, — скривился Яросвет. — Нет уж, это дело я сам распутаю.
А я сглотнула. Сам он, ага. Как в том кабаке. Но лучше мне сейчас внимания не привлекать, не то решит, что для девицы юной слишком опасно в такое нос совать. Однако ещё вопрос, у кого из нас больше опыта работы с душегубами.
Глава 22.3
Однако же мало с душегубами знаться, надо ещё и силу иметь защититься от них. Яросвет-то вот тогда не сдюжил, хотя после сноровку изрядную показывал. Миляй, по его словам, в мороках силён. А я? Коли дело до настоящей схватки дойдёт, как бы мне обузой для него не стать вместо помощницы. От мысли этой на душе скребли кошки, я даже туесок проверила, не вылез ли Прохвост.
Надо мне сильнее становиться. И не в четверную методу упираться, которую враги придумали, а свой дар, настоящий, развивать, душечару. Только вот Яросвету её показывать никак нельзя — догадается, что это я его лицо перекроила. А что если… что если не только лечить ею? Ведь суть-то какая? Беру я образ из головы, на бумагу его переношу, а он потом в жизнь выходит, да так, что даже раны затягивает. А если переносить не здоровье, а… ну, скажем, видимость? Чтобы предмет казался не тем, что он есть? Или чтобы его вовсе не было видно? Морок, одним словом. Только вот как это провернуть…
Мысль моя, видать, на лицо вылезла, потому что Миляй вдруг речь свою оборвал да на меня взгляд обратил. А ведь он в мороках смекает, Чудин сам говорил! И язык тут же повернулся без спросу:
— Миляй… Простите, по батюшке не знаю… а как вот такие мороки наводят, чтоб лицо скрыть или вещь спрятать? Нас на уроках такому не учат.
— Осмомыслович я, — задумчиво ответил, словно отчество родное не сразу припомнил. — А тебе-то на кой? В разбойницы собралась?
— Да просто… дар у меня есть, душечара, — старалась я говорить небрежно, по столу крошки собирая. — Он вроде как с прятаньем, с защитой связан. А учиться не у кого —
