class="p">Эйвери недовольно поджала губы:
— Трус.
Но стоило ей сделать шаг, чтобы пройти мимо него, как его ладони властно опустились на её плечи, и когти едва ощутимо скользнули по ключицам. Пульс Эйвери мгновенно взлетел до небес, когда он наклонился почти вплотную. Его дыхание, горячее и обжигающее на контрасте с ночной прохладой, коснулось её уха, заставляя стайку крупных мурашек рассыпаться по всему телу.
— Я пошутил, — тихо выдохнул он.
Примерно через час, наполненный непрерывными пререканиями и спорами, они наконец добрались до центральной части лабиринта. И хотя Эйвери несколько раз угадывала с направлением, её собственное упрямство как минимум трижды приводило их обратно к одной и той же живой изгороди. В тот момент она приняла волевое командирское решение передать бразды правления и право указывать дорогу Феликсу, который вывел их к центру ровно за пять минут. Самовлюблённый ублюдок.
— Если бы я не была пьяна, я бы и сама справилась, — заявила Эйвери, скрестив руки на груди, пока он уверенно шагал через арочный проход. Она уже стремительно трезвела, но предпочла умолчать об этом факте.
Феликс ничего не ответил; она решила, что он всё ещё дуется из-за того, что чуть ранее она назвала его «послушной сучкой».
— Феликс?
Он упорно молчал. Начав раздражаться, она проследила за его сузившимся взглядом и уставилась на то, что находилось прямо перед ними.
В самом центре лабиринта возвышалась статуя неизвестного существа — мужчина, высеченный из мрамора, чьё тело было изваяно до абсолютного совершенства. Из его спины вырастали массивные крылья, точь-в-точь как у дракона, а на голове закручивались рога. Каким-то странным образом он напомнил Эйвери Феликса. Или, возможно, всё дело было в кубиках пресса. Наверное, всё-таки просто в прессе.
— Что это? — спросила она, и её голос упал до шепота.
— Это бог оборотней. Араун.
Она подошла ближе к статуе, ведя пальцем по основанию, которое уже давно успел присвоить себе мох.
— Но зачем ведьмам держать статую вашего бога здесь, на Керуине?
— Мои догадки ничуть не лучше твоих, маленькая ведьма.
При этом прозвище в её животе снова возникло то самое странное, волнующее чувство. Ей очень не хотелось признавать, что оно начинает ей нравиться. И что сам Феликс начинает ей нравиться. Однако грызущий вопрос о том, почему ведьмы прячут на своём острове изваяние бога оборотней, быстро вытеснил эти мысли. Пьедестал показался ей знакомым — он был очень похож на тот, обтесанный каменный обрубок, рядом с которым она проводила свой ритуал.
— Кажется, я уже видела этот постамент рань…
Лоза с треском вырвалась из покрытого мхом основания статуи. Феликс мгновенно среагировал: он схватил Эйвери за воротник и резко отшвырнул её назад, заслонив своим телом. Следом вверх взметнулись новые побеги. Они стремительно карабкались по мрамору, обвивая ноги Арауна, его торс и замирая у самой шеи. По всей длине лоз начали распускаться цветы волчьего молока: огромные жёлтые лепестки разворачивались, обнажая золотистые тычинки.
Цветы пульсировали. В их сердцевинах концентрировался свет, который разливался ритмичными волнами, напоминая биение десятка крошечных, синхронно работающих сердец. Все бутоны раскрылись одновременно, и их лепестки сжимались и разжимались, словно рты, делающие свой первый вдох.
«Когда духи закружатся в агонии, достигнув своего пика, их уста распахнутся — голодные, жаждущие твоего прихода. И лишь тогда откроется последняя истина».
Этот голос накладывался сам на себя, превращаясь в многоголосый хор, который доносился из каждого цветка в разной тональности. Слова на древнем языке покатились по поляне потусторонним эхом. От этого звука у Эйвери по спине побежали ледяные мурашки.
Богиня.
Плечи Феликса слегка опустились, но его ладонь по-прежнему сжимала её руку — крепко и надёжно.
Эйвери принялась лихорадочно прокручивать загадку в голове, глядя на луну, словно та могла прошептать ей правильный ответ.
Духи, закружившиеся в агонии и достигшие пика — это была весьма грубая метафора Ночи Духов. Наверняка так оно и было. Ведь именно в полночь завеса между мирами становится максимально тонкой.
А уста? Здесь мог быть только один вариант.
Как только пазл в её голове сложился, на лице Эйвери сама собой расцвела улыбка:
— Полуночная пещера в Ночь Духов.
Вопреки всем законам приливов и отливов, Полуночная пещера всегда открывала свой зев ровно в двенадцать часов. Эйвери бывала там пару раз, но, если не считать магии, из-за которой оттуда полностью исчезала вода, это место всегда казалось самой обычной, ничем не примечательной пещерой.
На губах Феликса тоже промелькнуло подобие улыбки, но он вовремя спохватился и напустил на себя суровый вид, отчаянно пытаясь казаться бесстрашным хищником. В реальности же он сейчас выглядел как переросший, надувшийся котёнок — ну, или она просто привязалась к нему гораздо сильнее, чем готова была признать.
— Неужели я настолько предсказуема? — донёсся голос Богини из цветочного хора.
Эйвери тихонько хмыкнула:
— Загадка и правда была довольно простой.
В ответ цветы разразились ведьминским хохотом, который гулким эхом покатился по лиственным стенам лабиринта, вспугнув птиц, гнездившихся в живой изгороди. Уши Феликса мгновенно прижались к черепу, а хвост раздражённо мотнулся из стороны в сторону. Он сжал её руку чуть крепче, а затем и вовсе отпустил.
— Хм, а ты умнее, чем я думала, — протянула Богиня. — Впрочем, у меня в рукаве припрятано ещё несколько фокусов.
Вообще ни разу не зловеще.
— Каких ещё фокусов? — требовательно спросил Феликс.
Цветы лукаво затрепетали, и с их тычинок посыпалась золотистая пыльца.
— Обыграешь меня — узнаешь, мой маленький котёнок.
Эйвери не сдержалась и прыснула от такого унизительного прозвища, пока Феликс испепелял бутоны свирепым взглядом. Расплата — штука сладкая.
— Возможно, ты именно та, кого я так долго ждала, — произнесла Богиня. — Что ж, посмотрим, сможешь ли ты раскрыть свой истинный потенциал.
Они с Феликсом обменялись настороженными взглядами. Что, блять, это вообще должно было значить?
Смех Богини заставил лабиринт содрогнуться. Цветы задышали глубже, расширяясь и сжимаясь, точно настоящие лёгкие, а затем резко вытолкнули из себя целые облака мерцающих блёсток. Они посыпались на них сверху, словно золотой праздничный снег. Эйвери, в отличие от своего осторожного кошачьего спутника, поддалась любопытству и протянула ладонь, ловя летящую пыльцу. Крупицы мягко опускались на её кожу, нежно подрагивая и переливаясь в лунном свете.
Сверкающее облако окутало их обоих, покрывая тонким слоем чистого золота. Эйвери запрокинула голову и зажмурилась, позволяя крошечным частицам оседать на лице, и в этот миг её затопила чистая, почти детская радость. На какое-то мгновение весь остальной мир просто перестал для неё существовать.
— Как красиво, — прошептала она.
