слабых, почитай женщин, помогай обездоленным и пусть клинки не простаивают, если где-то для них есть работа. Он был немногословен, и заставить его говорить долго могла только серьезная ситуация — как случилось после спасения из горы, когда он первым принес клятву верности Владычице Ангелине.
Мастер Четери считал, что Юнеди стоило бы побольше созерцать небо и проникаться прекрасным, путешествовать и смотреть на людей, и тогда он сможет достичь совершенства и победить учителя, но ученик не знал ничего прекраснее хорошего боя и занятий с клинками, и расслабляться в неге, греться на солнце просто так, да даже проводить время с хорошенькими женщинами было ему скучно. Натура его всегда требовала дела, и за каждое он брался с радостью.
Два его спутника, Ити и Киноли, отличались от него. Красноволосый Ити очень любил женщин и вино, вне боя и обучения был шумным и смешливым, и все знали, что если бы Мастер не разглядел в нем, еще не достигшем совершеннолетия, гибкости и ритма, то стал бы он драконом-бродягой, из тех, что шляются по всему миру, а про них потом слагают легенды или похабные песенки. Светлая родинка на его щеке формой напоминала человеческое сердце и потому шутили, что Ити отмечен Матушкой и потому так щедро дарит любовь всем женщинам вокруг. Возможно, это так и было, но Юнеди считал, что Ити просто несдержан, хотя они втроем были друзьями и принимали слабости и недостатки друг друга. Однако учитель Четери никогда не останавливал его. Учитель и сам любил женщин.
— В этом его суть, жадно брать от мира все, — объяснил он как-то Юнеди, когда тот задал вопрос, — нельзя перекрывать ее, но можно направлять этот поток в мастерство.
И Ити в бою действительно был хорош.
А рыжеволосому Киноли словно досталось все то любование прекрасным, что не хватало Юнеди.Он умел мгновенно переходить в собранное состояние боя, но на досуге писал стихи, любил парить в небесах часами, и носил с собой, за спиной, крошечную бантру размером с две ладони, на которой играл в минуты отдыха там, где враг не мог услышать и не спали соратники. До войны с Рудлогом они с Мири, музыкантом, нынче управляющим приморской Лонкаррой, частенько заседали большой компанией таких же любителей музыки с вином, и на утренние тренировки Киноли приходил чуть рассеянным и улыбчивым, словно не пил вино и играл, а медитировал всю ночь.
Всех их Мастер Четери взял в ученики, когда вернулся из своих странствий и стал тренировать боевые крылья. Ему-то тогда было едва за пятьдесят, а им — от семи до десяти. Все они и сдружились в его школе. Сейчас Мастеру было почти сто десять, если не считать пятьсот лет, проведенных в горе, а им — семьдесят и меньше. У него было больше тридцати учеников, и лишь трое из них стали Мастерами. И Юнеди где-то в душе гордился тем, что прошел этот путь первым.
В портал они вошли чуть раньше полдня, а когда вышли, сначала в нос ударил забывшийся уже запах муравьиной кислоты и сырой почвы, а затем они увидели, что на стальном небе солнце уже клонится к закату. Они вышли готовыми отбивать нападение, но застали картину почти идиллическую: огромные тха-охонги под управлением иномирян поднимали жвалами посильные им осколки Обители Триединого и несли куда-то в сторону. От них и тянуло едкой кислотой. Так же поступали с останками инсектоидов, валяющихся то тут, то там и словно выеденных изнутри — во всяком случае, поднимали их гигантские инсектоиды без труда.
Их заметили, закричали куда-то визгливо, с обилием шипящих. Никто не нападал, но работники стали пригибаться за большие головы тха-охонгов, заставлять инсектоидов отступать. Сами драконы тоже были наготове — от арбалетной стрелы они бы увернулись, но на Лортах утащили много туринского оружия, и ударь кто из автомата — можно и успеть увернуться, если расслабиться. Взвился ввысь раньяр с всадником, быстро полетел в ту же сторону, в которую шли тха-охонги с осколками белого камня в пастях.
— Исотши, исотши, — доносилось со всех сторон.
— Кажется, нас тут запомнили, — пошутил Ити.
Юнеди не ответил — он, потянувшись по привычке к кончику косы, с досадой вспомнил, что у них всех троих после освобождения из горы волосы только-только начали отрастать, и сейчас оглядывал окрестности, отмечая пути отхода, если все же нападут, и заодно вспоминая прошлый бой. Битва проходила в стороне — далеко справа у изгиба портала были видны следы подпаленной травы и горелой земли, и несколько скорчившихся туш раньяров.
Драконы уходить к поселению тимавеш не спешили — успеют уйти, а принести на Туру известия о том, как на самом деле встречают на Лортахе гостей, нужно. Одно дело договоренности, другое — реалии. То с одной стороны, то с другой к порталу подступали охонги уже не с работниками — с нейрами, но арбалеты и туринское оружие из-за спин не доставали, лишь смотрели внимательно и зло, и о чем-то переговаривались.
Возможно, среди них были и те, кто видели Мастеров здесь, в Нижнем мире, в бою. Или у портала под Мальвой, когда они проводили с группой Свидерского первую зачистку.
— Надо бы хотя бы статуи обратно забрать, — тихо сказал Ити, глядя на треснувший лик Инлия Белого, лежавшего неподалеку. Осталась от него только часть лица, шеи да плеча. Тут же виднелось крыло и часть спины Матушки-воды.
— Забирать нечего, — отозвался Юнеди. — Разбито все и растащено.
— Сила не в статуях, — добавил Киноли, — новые поставим.
Пока они переговаривались, с одного из охонгов спрыгнул немолодой боец, пошел к ним, хромая и держась за меч. Видно было, что гостей он побаивается, но решил — раз сразу не нападают, то и дальше не станут.
— Тмир-ван сказать, вас быть один с красные волосы, — проговорил он на рудложском, ужасно произнося слова.
— Я взял с собой друзей, — кратко ответил Юнеди.
Боец снова оглядел их.
— Тмир-ван велеть позвать он, когда ты быть тут. Ты подождать его, исотши?
Юнеди кивнул, вспоминая, что Тмир-ваном Четери называл генерала врага, который и вел отряды против них здесь, на Лортахе. И вел умело. Дракон кивнул, а затем, подумав, что здесь могут быть другие жесты, коротко сказал:
— Да.
— Что такое исотши? — вмешался Ити.
Иномирянин задумался.
— Это на ваш язык колдун, — ответил он. — Колдун, убивающий касанием.
Военачальник,
