на запястьях. Это было машинальное, въевшееся в кровь движение боевого мага. Три тонких кожаных браслета, инкрустированных тускло мерцающими камнями. Защита, силовой импульс, захват. Нет, магию он пускать в ход не собирался. Это было бы слишком чисто, слишком безлико для того, что он намеревался сделать. Но ощущение привычной тяжести на руках придавало спокойной уверенности. Вышел он не просто, а выбросил себя из библиотеки — шаги его гулко впечатывались в каменные плиты коридора, и редкие встречные студенты шарахались к стенам, ощущая исходящие от него волны концентрированной угрозы.
«Золотой Фазан» встретил его ослепительным сиянием магических сфер, хрустальным перезвоном бокалов и запахом трюфелей и сигарного дыма. Швейцар, разряженный как опереточный генерал, шагнул было наперерез, открыв рот для возмущённого «Господин, ваш плащ…», но наткнулся на взгляд Лайама. Светло-серые, почти белые глаза, которые, по слухам, многие видели последним, что мелькало перед ними перед тем, как наступала тьма. И нашивки — чёрная молния на алом поле, знак элитного Боевого факультета Академии, который был пропуском в любые двери. Швейцар осёкся, отступил и растворился в тенях вестибюля, даже не пикнув. Лайам вошёл в зал.
Он увидел его сразу. Корнелиус Монтгомери восседал в отдельной нише у стрельчатого окна, в окружении двух таких же лощёных юнцов, как и он сам. Их стол ломился от блюд, которые они едва тронули, зато винные бутылки уже наполовину опустели. Корнелиус, облачённый в сиреневый сюртук с золотым шитьём — безвкусица, режущая глаз боевому магу, — что-то эмоционально рассказывал, размахивая рукой, в которой держал бокал с тёмно-рубиновой жидкостью. Монокль, его гнусная визитная карточка, ярко поблёскивал в свете магических ламп, отражая огоньки словно огромный, наглый глаз какого-то насекомого. Смех за столиком был громкий, каркающий, фальшивый.
Лайам не крался. Он пошёл прямо через зал, и его тень двигалась впереди него, как предвестник бури. Он подошёл к столику и встал так, чтобы закрыть собой весь этот дешёвый свет, чтобы от его фигуры на Корнелиуса и его прихлебателей упала холодная, отрезвляющая тень. Разговор оборвался на полуслове.
— Монтгомери, — произнёс он, и его голос не прозвучал — он ударил. Как меч плашмя по наковальне. Низкий, рокочущий звук, полный обещания немедленной и неотвратимой расплаты. — Нам нужно поговорить.
Корнелиус, развалившийся в кресле, медленно, с ленивой грацией сытого хищника, задрал голову. Его мутноватый взгляд сфокусировался, и в мутной глубине мелькнуло узнавание. Затем, мгновением позже, губы его скривила знакомая брезгливая ухмылка, которой Лайама одаривали все эти Монтгомери с самого детства.
— Ap'Шайн? — он растягивал слоги, смакуя их, словно дешёвое лакомство, с показным пренебрежением поправляя монокль. — Какая неожиданная… радость. Заблудился? Или, может быть, в этой дыре перестали подавать эль за медяки? Решил вспомнить старые добрые времена? Я слышал, ваша семья не в лучшем положении. После того ужасного скандала с землями. Неужели пришёл просить в долг?
— Я пришёл говорить о другом, — Лайам опёрся руками о стол. Медленно. Весь его вес, всё его тело, поджарое и тренированное, наклонилось вперёд, в пространство Корнелиуса, вытесняя оттуда весь воздух. Столешница из красного дерева жалобно скрипнула. — О семье Тайл. И о девушке, которой ты вчера делал предложение.
— Ах, об этом, — Корнелиус улыбнулся ещё шире, и это была именно та влажная, неприятная, склизкая улыбка, которую описывала Эйра. Улыбка человека, только что нашедшего самую отвратительную точку давления на собеседника. — Да, милая Эйра Тайл. Она восхитительна, не правда ли? Немного странная, конечно. Представляешь, во время ужина она всё говорила о какой-то нелепой полевой хирургии, о некротических тканях, о своих драгоценных травах. Такой шарм, правда? Но матушка говорит, что это всё дурь, которая проходит после замужества. Хорошее воспитание и правильное, твёрдое руководство творят чудеса. Из неё выйдет отличная хозяйка салона.
Что-то внутри Лайама лопнуло. Не взорвалось, нет — лопнула какая-то сдерживающая перепонка, отделявшая человека от зверя. Лава — вот что закипело в венах. Он почувствовал, как магия сама собой пробуждается в кончиках пальцев, заставляя воздух вокруг него дрожать.
— Ты сейчас же откажешься от своих притязаний, — сказал он, и каждое слово падало из его рта, как сгусток темноты, как каменная глыба. Гулко, необратимо, без возможности вернуть обратно. — Прямо здесь и сейчас. Ты напишешь своей дражайшей матушке, что передумал. Что затея нелепа. Что семья Тайл тебе категорически не подходит. И что Эйра — не пара такому слизняку, как ты.
Повисла тишина. Его приятели замерли, сжимая в руках бокалы с таким видом, будто молились всем богам, чтобы их не заметили. Корнелиус моргнул. Его наглый монокль нервно дёрнулся, и это было первым звоночком. Затем он откинулся на спинку стула, хлопнул ладонью по столу и захохотал. Это был ужасный, громкий, заливистый смех, полный каркающих нот, гулко разносящийся по залу и заставляющий оборачиваться посетителей.
— Ты мне угрожаешь, ap'Шайн? — отсмеявшись, выдавил он, вытирая выступившую от смеха слезу. Взгляд его, однако, стал колючим и трезвым. — Ты? Мне? Корнелиусу Монтгомери? О, это бесценно! Слушай сюда, боевой пёс. Твои дешёвые боевые штучки тут не работают. Это тебе не грязный турнирный ринг, где можно размахивать кулачищами и пугать детишек. Это реальная, взрослая жизнь. В ней решают деньги, связи и, если ты не заметил, происхождение. У меня есть всё. Состояние, место в Министерстве, которое мой отец купил мне к выпуску, и безупречная родословная. А у тебя — что? Амбиции? Сомнительная репутация драчуна, из которого так и прёт бедность? Эта девчонка — партия, которую я выбрал. Она из хорошей семьи, она прекрасна, и она будет сидеть дома, рожать наследников и улыбаться гостям. Это её место.
— Ты не заставишь её сидеть дома, — процедил Лайам, и каждое слово в его устах было отточено, как лезвие. — Она станет лучшим боевым целителем в этой стране, и ее имя будет греметь, когда твоё давно сотрётся в пыль. У неё талант, который тебе, убожеству, даже не снился в твоих кошмарах. И она не просто «не будет сидеть дома». Она не послушная! Она упрямая, яростная, живая, и если ты хоть пальцем попробуешь указывать ей, что делать, она переломает тебе пальцы один за другим, а я за этим с удовольствием посмотрю. Ты откажешься от неё. Я сказал: по-хорошему. Но если ты предпочитаешь по-плохому — что ж, я только за.
Корнелиус перестал улыбаться. С лица его сползла вся эта сытая, ленивая спесь, обнажив то, что всегда пряталось под маской: расчётливую, хладнокровную, мелочную жестокость человека, который привык получать то, что хочет, любой ценой. Он медленно встал, отодвинув бокал, и его голос понизился до
