родился пешкой в игре, которая больше меня самого, — он замолчал, лицо его потемнело. — И до сих пор связан так же крепко, как любой узник в моих камерах.
Это признание медленно проникало в меня. У меня хотя бы было двадцать шесть лет относительной свободы. Каково это никогда не знать даже этого?
Я прижала ладони к глазам, пытаясь распутать клубок чувств. Это было не просто физическое влечение, хотя оно, мать его, изрядно мешало. Нет. Это было что-то более тревожное. Узнавание, возможно. Было понимание, что он знал, каково это — не иметь дома и не чувствовать себя нигде своим.
Поэтому ли меня к нему тянуло? Даже когда он делал вещи, которые я ненавидела? Это общее ощущение чуждости? Или все проще? Возбуждение от риска? Запретность происходящего? То, как он иногда смотрел на меня, будто видел насквозь, до тех частей меня, которые я сама едва осмеливалась признавать?
— Мы не такие уж разные, ты и я, — наконец сказала я.
Его взгляд вернулся ко мне.
— Нет, — согласился он тихо. — Пожалуй, нет.
— Так что же не так с характером Ниворы? — не удержалась я. — Какая там история?
Его лицо снова потемнело, и он отвел взгляд.
— Расклад резко изменился после моего Вознесения. Та самая женщина, что когда-то насмехалась над моей «испорченной» кровью, теперь претендует на мое сердце. — Горечь в его голосе была сдержанной, но явной.
— Ох.
— Было одно собрание, — продолжил он. — Какое-то празднество. Мне было, кажется, лет десять, меня только начали допускать к подобным мероприятиям. Нивора была там вместе с несколькими другими юными Легендами.
Он на мгновение замолчал, его лицо окаменело.
— Она затеяла игру. Впрочем, скорее это была охота. Они гнали меня по залам Сандралиса, осыпая оскорблениями и не только. Кажется, кто-то стащил откуда-то клинок.
Его рука бессознательно коснулась шеи, где по бронзовой коже тянулся рваный серебристый шрам.
— Божественные дети умеют быть весьма изобретательными в своей жестокости, — произнес он с натянутой легкостью. — Особенно когда уверены, что за их поступки не будет последствий.
Ужас разлился у меня в груди.
— Они причинили тебе боль.
— Они научили меня, — поправил он холодно. — Научили, что сила — единственный язык, который божества действительно уважают. Что не упустят возможности воспользоваться слабостью.
Я тяжело сглотнула, горло пересохло.
— Поэтому ты от всех отгородился.
— Я сделал больше, чем это, звездочка, — его голос стал тише, почти исповедальным. — Я начал собирать знания. Рычаги влияния. Мой отец собирает души, я же собираю тайны.
Это признание многое объясняло — его библиотеку, его наблюдательность, внимание к деталям, которые другие упускали. Даже то, как он вытянул информацию из Светоносца.
— Когда я вошел в Испытания, — продолжил он, — я знал каждую слабость, каждый страх, каждую тайную постыдную мысль тех, кто когда-то меня мучил, и теперь они стали менторами для новой партии смертных.
На его лице мелькнуло мрачное удовлетворение.
— Вот почему они пытались убить тебя во время Испытаний, — поняла я. — Мириа рассказывала мне об этом.
Он кивнул.
— Они боялись того, что я знаю. И того, что могу сделать с этим знанием.
— Еще бы.
— Тайны, — продолжил он, уже больше себе, чем мне, — единственная валюта, которой я по-настоящему распоряжался.
— Это то, что я значу для тебя? — спросила я, чувствуя, как вопрос жжет горло. — Тайна? Еще один экспонат в твоей коллекции? Еще одно оружие?
Его взгляд дрогнул, встретившись с моим.
— Так должно было быть, — признал он. — Таков был план.
Честность ужалила сильнее любой лжи. По крайней мере, он не лгал.
— А теперь? — вырвалось у меня.
Он не ответил сразу. Когда же заговорил, в его голосе появилась едва уловимая печаль.
— Теперь я оказался в беспрецедентном положении. Я хочу защищать твою тайну, а не использовать ее.
— Сегодня в тюрьме ты не особенно напоминал защитника, — заметила я, не сумев скрыть резкость. — Когда угрожал всему, что мне дорого.
Он потер затылок, между бровями залегла складка.
— Я испугался.
— Ты? — в моем голосе явственно прозвучало недоверие. — Принц Смерти испугался?
— Да, я, — одним плавным движением он поднялся и подошел к краю фонтана. Вода дрогнула, когда он опустил пальцы в ее темную гладь, нарушая безупречное отражение ночного неба. — То, что я узнал сегодня… то, что ты подслушала… это меняет… многое. То, чего ты даже представить себе не можешь, — он осекся, плечи напряглись. — Я отреагировал плохо.
— Ты угрожал всем, кого я люблю, — повторила я, все еще чувствуя, как воспоминание жжет изнутри. — Ты заставил меня почувствовать себя…
Беспомощной. Напуганной.
— Заставил, — он повернулся ко мне, не отводя взгляда. — И мне жаль. Полагаю, я действовал инстинктивно.
Извинение ошеломило меня до потери слов. Мне жаль. Два простых слова, которые так редко срывались с этих красивых губ.
Не верь этому, настаивала осторожная часть меня. Это очередная манипуляция. Очередной трюк.
Но в его взгляде была такая обнаженная искренность, что этому предостережению становилось все труднее верить.
— Все, что я делал, было ради того, чтобы ты выжила, звездочка.
— Так ты это оправдываешь? — спросила я, поднимаясь. — Все возведенные стены, все угрозы, весь холод? Как необходимое зло?
— Я не оправдываю, — ответил он, и голос его стал ниже. — Я с этим живу. Как жил со всем остальным.
— Значит, ты решил стать таким же жестоким, как те, кто причинил тебе боль? — бросила я, сама не замечая, как делаю шаг ближе. — Возвести такие стены, что даже ты больше не видишь, что за ними? Угрожать и манипулировать каждым, кто, возможно, действительно способен о тебе заботиться?
Слова вырвались прежде, чем я осознала их смысл. Я замерла, слишком поздно поняв, что выдала.
Его глаза едва заметно расширились — это был единственный признак того, что он уловил оговорку. Он не стал заострять на этом внимание, не воспользовался преимуществом, как сделал бы раньше.
— Я строил стены не только для того, чтобы держать других снаружи, — произнес он спустя мгновение так тихо, что мне пришлось податься ближе, — но и чтобы сохранить внутри хоть что-то свое. То, что они не смогли бы отнять, изменить или подчинить.
Это признание отозвалось во мне там, куда я не хотела заглядывать. Сколько частей себя я сама заперла за последние годы? Сколько принесла в жертву, скрывая силы, защищая близких, поддерживая иллюзию нормальности? Стены вокруг моего сердца отличались от его лишь тем, что были новее и еще не так изъедены временем.
Я видела тонкие линии напряжения у его глаз, ту осторожность, с которой он держался даже сейчас. Словно сказал слишком много. Словно позволил мне увидеть за маской больше,
