Эдвард ждёт вас, Луиза. И вас, Брендон Коннорс.
Это получается, они нас каким-то образом видели отсюда? Или им солдаты со стены донесли?
Я едва сдержалась, чтобы от необъяснимого страха и тревоги не ляпнуть снова какую-то несмешную даже мне самой глупость. Хотелось спросить, почему это папенька не встречает свою горячо любимую дочь. Но ответ напрашивался сам собой — не такая уж, видно, дочка была любимая, раз мало того, что сбежала, так еще и возвращению ее не обрадовался никто.
По всей видимости, ожидалось, что я знаю, где "господин Эдвард ждет вас". Но я, естественно, не знала! И наугад толкнула первую попавшуюся дверь. Успела увидеть странное, похожее на молельню помещение, освещенное множеством горящих свечей. Только вместо икон прямо напротив двери стояли какие-то каменные фигурки, отдаленно напоминающие наши садовые. Такие, кстати, каждую весну у моих родителей "украшают" сад — облезлые после снега и дождей. Потом отец их красит, придавая более живописный вид.
Толком рассмотреть ничего не успела, потому что Мистер Капюшон захлопнул перед моим носом дверь.
— Вы забыли, что покои вашего отца направо по коридору?
Да я даже не уверена, что из десяти мужчин сейчас смогу правильно выбрать самого отца! Хотя... Может, увижу его и ну... сердце подскажет? Не чужой этому телу все-таки человек...
Но оно ничего не подсказало.
Кроме того, что чем ближе я подходила к указанной Капюшоном двери, тем сильнее в мыслях билось таким паническим тоном: "Беги, Яночка! Беги!"
Кстати, красавчик, по всей видимости, думал примерно в том же направлении, потому что с силой сжимал рукоятку своего меча.
А когда дверь открылась, и мы шагнули внутрь, я увидела, действительно, страшное зрелище...
9 глава
В комнате с каменными стенами, затянутыми темными портьерами, украшенными золотыми грифонами было несколько человек. Все они внимательно смотрели в нашу сторону.
В центре, в большом кресле сидел... Да, честно признаться, сердце моё ёкнуло. По всей видимости, этот человек и был отцом Лауры, в теле которой каким-то чудесным образом я очутилась. Но ёкнуло оно не от узнавания и каких-то родственных эмоций. А от сочувствия и... страха!
Человек был мертвенно бледен. Редкие волосы жидкими сальными прядями свисали по обе стороны от лица, покрытого страшными язвами. Зубы нижней челюсти были обнажены, потому что нижняя губа практически отсутствовала, превратившись в кровавое, гниющее месиво.
Человек шумно с присвистом дышал. А глаза его смотрели с таким страданием, что мне показалось, что не было в них даже доли узнавания дочери, а что уж говорить о радости от встречи с ней... то есть со мной!
Руки его лежали на подлокотниках. Точнее одна рука. Ладонь которой, тоже покрытая гнойными язвами, сжимала деревянную ручку. А вторая рука ладони не имела совсем — культя была обрезана примерно по запястье. На бурой тряпке, лишь отдаленно напоминающей бинты, выделялись пятна темной подсохшей крови, что говорило о том, что этой части тела человек лишился не так давно.
Почему я решила, что это и есть Эдвард Шортс? Он был самым пожилым здесь, а значит, годился Лауре в отцы. Он сидел в кресле, в центре, как бы самим фактом такого расположения указывая на свою значимость.
Ну, и богатая одежда, украшенная вышивкой с теми же грифонами, которые, по всей видимости, являлись символом рода, или княжества, также создавали важный, хоть и пугающий вид.
Остальные были одеты во что-то серо-черное, неприметное.
Несмотря ни на что, спустя мгновение ужаса, вызванное шокирующей картинкой, мой мозг вновь вернулся к тому, зачем, собственно, и был создан — он начал напряженно анализировать, думать.
И первое, о чем подумал — это реакция моего красавчика.
Я мельком взглянула на него сбоку. Он, кажется, был в шоке еще большем, чем я. Он даже попятился к двери от ужаса. А его красивое лицо было искажено гримасой не ужаса, нет! Скорее, такой вид бывает у человека, который внезапно был озарен жуткой догадкой! Как если бы его мир, а точнее, понимание мира в одно мгновение рухнуло, оставив после себя дымящиеся руины бессмысленности бытия!
И я сделала единственно возможный вывод. Эдвард Шортс был таким не всегда. Брендон знает его иным. Брендон, который, кстати, является достаточно близким родственником, ничего не знал о страшной болезни... моего отца (ну, точнее, конечно, отца Луизы, но для простоты и собственного понимания я решила называть его так)!
С огромным трудом я заставила себя посмотреть на других людей, находившихся в этом помещении. Они молча ждали, словно специально давая нам такую возможность — самим осознать что-то, действительно, страшное.
Но смотреть было особо не на что.
Единственное, что бросилось в глаза — двое мужчин и одна женщина были невероятно похожи. Все они были одеты в черные плащи до пят. Все они были... нет, даже не бледными, а абсолютно белыми, с очень худыми, будто бы обтянутыми кожей лицами. И волосы у них были белыми тоже и даже, по моим ощущениям глаза! Хотя, может, это был такой бледный голубой цвет радужки? И только черные точки их зрачков, словно глазки камер внимательно всматривались то в меня, то в Брендона.
— Это — ликаи! — прошептал Брендон внезапно, доставая свой меч.
Не понимая, что значит это слово, а также не особо понимая, кто тут больше опасен — красавчик или эти все, находившиеся в моем доме люди, я, конечно, не могла не оценить поступок Брендона. Он сделал шаг вперед, как бы закрывая меня собой и выставил перед собой меч...
И я позволила себе на секунду почувствовать себя этакой принцессой, которую защищает прекрасный принц! (От чего только защищает? Пока мне вроде бы никто никак не угрожал...) И позволила себе восхититься его решительностью. И, конечно, его красотой. Он был поистине прекрасен. А уж на фоне этих ужасных внешне белесых людей, так вообще казался ангелом, сошедшим с небес! И эти золотые волосы до плеч... И это решительное выражение лица... И загорелая кожа... И яркие карие глаза с черными ресницами...
— Брендон Коннорс, — произнес стоявший за плечом Эдварда самый высокий и самый длинноволосый мужчина, вытягивая вперед, параллельно полу, руку. — Положи оружие. Оно тебе не поможет.
Я, конечно, была уверена, что Брендон ни за что не послушается! Потому что он явно считал всех в этой комнате, ну, может, кроме меня, угрозой! А положить оружие — значило бы сдаться!
Но он начал медленно, очень медленно наклоняться к полу!
И мне казалось,
