— Он указал на точку у внешнего края серебряного узора.
Я заняла указанное место, чувствуя себя немного нелепо и очень уязвимо.
— Отец учил меня основам, — начала я, чтобы заполнить тягостную паузу. — Заговорам, защитным символам, простым лечебным заклятьям…
— То, чему учил тебя отец, — мягко, но безжалостно прервал он меня, — Было детскими стишками. Колыбельными, которые должны были убаюкать и усыпить то, что живет в тебе. Они создавали барьер, а не давали понимание. Сегодня мы начнем знакомиться с твоей силой по-настоящему. Не для того, чтобы запереть ее поглубже. Для того, чтобы услышать, что она хочет сказать.
Он сделал легкое, почти небрежное движение рукой, и серебряный круг вокруг нас вспыхнул ослепительным, холодным светом. Воздух в зале затрепетал, наполнившись озоном и статическим электричеством, от которого зашевелились волосы на моих руках.
— Я не буду просить тебя вызывать пламя или двигать горы, Марьяна. Это придет позже, как следствие. Сначала — самые основы. Самый фундамент. Закрой глаза.
Я послушалась. Темнота под веками после ослепительного блеска обсидиана и серебра показалась абсолютной, густой, как чернила.
— Ты слышишь собственное сердцебиение? Свой пульс? — его голос стал тише, но от этого только четче. Он звучал не снаружи, а прямо у меня в голове, глубоко в сознании.
— Да, — выдохнула я.
— Прекрасно. А теперь прислушайся глубже. К тому, что бьется в такт с ним, но не является его частью. К тому, что дремлет в твоей крови, в самой глубине костей. Не пытайся его контролировать, сжать или оттолкнуть. Просто… отметь его присутствие. Как ты отмечаешь шум ветра за окном или далекий раскат грома.
Я сосредоточилась, отбросив страх. Сначала ничего, кроме собственного неровного дыхания и навязчивого стука в висках. Потом… да, что-то еще. Еле уловимое. Не звук, а скорее низкочастотная вибрация, исходившая из самого моего центра. Глубокий, мощный гул, похожий на отдаленный прибой или на гул земной толщи. Он был древним и безличным.
— Я… чувствую что-то, — наконец прошептала я, боясь спугнуть это ощущение. — Как гул. Глубокий гул.
— Хорошо, — его мысленный голос прозвучал с одобрением. — Это и есть он. Фундамент. Первозданная мощь, с которой ты родилась. Теперь… попробуй сделать его чуть громче. Не силой воли, не приказом. Просто пригласи его. Мысленно открой ему дверь. Как приглашают старого, давно забытого друга войти в комнату.
Это было невероятно сложно. Каждая клеточка моего тела, годами приученная подавлять и бояться эту силу, яростно сопротивлялась. Я чувствовала, как по коже бегут мурашки, а в висках нарастает давящее напряжение. Я сосредоточилась на образе — не на страхе, а на любопытстве. На желании наконец-то увидеть того, кто жил со мной всю мою жизнь. Я мысленно протянула руку…
И гул отозвался.
Он не набросился, не взорвался. Он просто стал чуть слышнее, гуще, объемнее. Я почувствовала странное, согревающее изнутри тепло, разливающееся по жилам, но не жгучее, а успокаивающее, как глоток выдержанного коньяка в лютую стужу. Оно было… знакомым.
— Я… думаю, получилось, — с трудом выговорила я, сама не веря в это.
— Теперь открой глаза, Марьяна, — прозвучала команда.
Я открыла. И ахнула, не в силах сдержать восторг и ужас.
Я вся была окутана легким, переливающимся сиянием. Оно исходило от моей кожи, как тепло от раскаленного металла, переливаясь цветами от темного аметиста до цвета расплавленного золота. Тени в зале, которые до этого лежали смирно, вдруг ожили. Они тянулись к моим рукам, обвивали запястья, как шелковые ленты, но в их прикосновении не было ничего пугающего — лишь почтительное, почти нежное любопытство.
Казимир смотрел на меня, и в его обычно холодных, как лед, серебряных глазах я увидела не усталость, а живой, пытливый интерес, смешанный с чем-то похожим на удовлетворение.
— Итак, — тихо сказал он, и на этот раз его голос прозвучал не в голове, а в зале, — Мы познакомились. Это только самое начало пути. Но это хорошее, очень хорошее начало. Сияние вокруг тебя — это не колдовство в привычном смысле. Это твоя истинная сущность, которая наконец-то почувствовала себя в достаточной безопасности, чтобы проявиться.
Он снова повел рукой, и свечение вокруг меня стало медленно угасать, тая в воздухе, как дымка. Тени послушно отползли назад, укладываясь на свои места. Серебряный круг перестал мерцать, вернувшись к своему приглушенному свечению.
— На сегодня достаточно. Твое тело и сознание получили первую, самую важную информацию: эта сила — неотъемлемая часть тебя. Не враг, не чума, не болезнь. Ты научилась не подавлять ее инстинктивно, а признавать ее существование. Все остальное — контроль, управление, применение — будет строиться исключительно на этом фундаменте.
Я стояла, все еще чувствуя легкое, приятное эхо того гула в костях, ошеломленная, переполненная новыми ощущениями и… счастливая. Впервые в жизни я не боролась с самой собой. Я узнавала себя. Настоящую.
— Спасибо, — сказала я искренне, и голос мой дрогнул от нахлынувших эмоций.
Он кивнул, и в уголке его губ дрогнула тень настоящей, не колючей улыбки.
— Не благодари. Это была самая простая часть. Следующий урок будет сложнее. А теперь иди, отдохни. Новые ощущения требуют осмысления и усвоения.
Я вышла из Обсидианового зала, и мир вокруг показался мне другим — более ярким, более громким, более реальным. Каждый звук, каждый лучик света, каждое дуновение ветра из открытой галереи доносилось до меня с невероятной четкостью. И я была частью этого мира. Не изгнанницей, не угрозой, не скитальцем. А ученицей. И это осознание было слаще и опьяняющее любой магии, которую я могла бы когда-либо совершить.
Глава 8
Марья
Время в замке текло по-иному, не так, как в мире людей. Дни, похожие друг на друга, как капли дождя на стекле, сливались в недели. И каждый день был отмерян часами изнурительных уроков в Обсидиановом зале.
Эти часы были одновременно пыткой и благословением. К концу каждого занятия я чувствовала себя выжатой досуха, как тряпка после уборки всего замка. Мышцы ныли от постоянного статического напряжения — ведь магия текла не только через разум, но и через плоть. Разум был измотан до предела, перегружен новыми ощущениями, чужими языками энергии и собственными, вывернутыми наизнанку, страхами. Голова гудела, словно после долгого плача. Но под этой физической усталостью, глубоко внутри, пылал странный, неугасимый огонь. Огонь познания и роста. Это было мучительно, больно, невыносимо… и
