невероятно.
Казимир оказался безжалостным учителем. Он никогда не повышал голос. Его бархатный бас всегда оставался ровным и спокойным, будто он комментировал погоду, а не мое бессилие. Но его точные, отточенные, как лезвие, замечания ранили куда больнее любого крика.
— Нет, Марьяна. Снова. Ты борешься, как дикий зверь в силке. Перестань бороться. Позволь энергии течь через тебя, как воде по руслу. Ты — не плотина. Ты — река.
— Страх — это петля на шее твоей силы. Чем сильнее ты дергаешься, тем туже затягивается узел. Ослабь хватку. Дыши.
— Ты все еще думаешь как человек, запертый в пяти чувствах. Это тюрьма. Перестань. Чувствуй то, чего нет. Слушай тишину между нотами.
Он не учил меня заклинаниям в привычном смысле. Не показывал свитки с древними текстами. Он учил меня языку самой магии, грамматике мироздания. Я училась чувствовать ток энергии, пульсирующий в древних камнях замка, различать на вкус — да-да, именно на вкус! — разные оттенки теней: горьковатый вкус страха, острое послевкусие гнева, сладковатый привкус покоя. Я училась слышать не звуки, а паузы между ними, и в этих паузах скрывалась целая вселенная.
После таких уроков я едва волочила ноги, добираясь до своих покоев. Частенько я не имела сил даже раздеться — падала на кровать в платье, пропитанном запахом озона и статики, и проваливалась в сон, похожий на очередной урок. Мои сны были наполнены пляшущими рунами, гулом первозданной силы и силуэтом учителя, чьи серебряные глаза наблюдали за мной даже в мире грез.
И все же, как это ни парадоксально, это было самым захватывающим, самым значимым периодом в моей жизни. Я познавала не магию — я познавала себя. И в этом была горькая, пьянящая радость.
Но была в этом новом мире и другая, тихая, ноющая боль, которую никакое количество уроков не могло заглушить. Кроме этих изматывающих, но таких живых часов в зале и редких, церемонных, обставленных правилами завтраков в солнечной гостиной, я его больше не видела. Замок был огромен, лабиринтом залов, галерей и башен. И он, его хозяин и повелитель, бесследно растворялся в его бесконечных коридорах. Иногда, лежа в кровати, мне чудился скрип половицы или отзвук шага где-то рядом. Я вскакивала и выбегала в коридор, но находила его пустым и безмолвным, лишь призрачный свет ночных сфер дрожал на полированном камне.
Мне начало его не хватать. До физической тоски.
Это чувство было глупым, нелепым и совершенно неуместным. Я, должна была дрожать от страха и лелеять планы побега от своего похитителя-стража, ловила себя на том, что в тишине своей комнаты вела с ним долгие, подробные мысленные диалоги. Я мысленно спрашивала его о значении руны, что приснилась мне прошлой ночью. Делилась озарением, которое осенило меня за ужином, когда я разглядывала игру света в хрустальном бокале. Хотела услышать его мнение о древнем трактате по астрономии нездешних звезд, который я нашла в библиотеке.
Однажды, не в силах больше терпеть это внутреннее одиночество, я спросила Агафью. Мы обедали с ней на кухне — это стало моей новой, уютной привычкой, единственной возможностью хоть с кем-то поговорить по-человечески.
— Агафья, а Казимир… он всегда был таким… необщительным?
Агафья отложила ложку и взглянула на меня. В ее добрых, умных глазах плескалась целая бездна понимания и какой-то материнской грусти.
— Господин Казимир, голубушка, веками нес свое бремя в абсолютном одиночестве. Он забыл, а может, и никогда не знал, как это — быть просто… существом. Общаться. Шутить без причины. Говорить о пустом. Даже с теми, кого… к кому он чувствует расположение. Он глубоко убежден, что его долг — научить тебя владеть силой и обезопасить мир. А быть твоим товарищем, собеседником… он не считает это частью договора.
— Но я не хочу товарища! — вырвалось у меня с такой страстью, что я тут же покраснела и опустила глаза. — То есть, я хочу… я хочу понимать. Не только магию. А его. Почему он согласился стать Стражем? Что он чувствует, часами глядя в то зеркало-портал? О чем он думает, когда ночью смотрит на чужие звезды из окна своей башни? Он для меня… он перестал быть просто учителем. Он стал…
Я не договорила, смущенно замолчав. Агафья мягко вздохнула.
— Спроси его, светлая. Прямо спроси. Возможно, он и сам ждет, что кто-то осмелится задать эти вопросы. Кто-то, для кого он не Кощей и не Страж, а просто… Казимир.
Но я не осмеливалась. Стоило уроку закончиться, как он снова надевал маску бесстрастного, недосягаемого владыки цитадели. Он становился тем самым Кощеем из легенд, леденящим душу и сердце. А я — просто его ученицей, благодарной, старательной и одинокой в самой сердцевине его владений.
В тот вечер, стоя у своего огромного окна и глядя, как багровый закат медленно тонет в черных зубцах далеких гор, я поймала себя на горькой мысли. Самая трудная часть моего пребывания здесь — это не изнурительные тренировки, не боль в мышцах и не головокружение от новых знаний. Это — гулкая тишина в коридорах после уроков. Это — пустой стул напротив меня за ужином, накрытым для одного. Это — осознание, что тот, кто стал центром и смыслом моего нового мира, добровольно заключил себя в клетку, сплетенную из долга, одиночества и вековых привычек.
И мне отчаянно, до боли в груди, хотелось найти ключ к этой клетке. Но не силой магии, которой я постепенно училась. А чем-то гораздо более простым, исконным, и оттого — гораздо более сложным и пугающим.
Глава 9
Марья
После очередного урока, когда мои ноги подкашивались от усталости, а в висках стучало от перенапряжения, я сделала вид, что покорно бреду к своим покоям. Сердце бешено колотилось — от остатков магии, от страха, от решимости. Свернув за угол, я прижалась спиной к шершавой, прохладной стене, затаив дыхание. Его шаги — ровные, неспешные, беззвучные — постепенно затихали в противоположном конце коридора. Подождав еще несколько мгновений, я ринулась вслед.
Он вышел через низкую боковую арку в Сад Предела. Сумерки уже застилали небо бархатным лиловым покрывалом, а причудливые светящиеся цветы начинали мерцать, словно крошечные фонарики, разбросанные по пепельной траве. Казимир замер посреди главной дорожки, его темный плащ почти сливался с наступающей ночью. Я присела за стволом дерева с серебристой, отслаивающейся корой, стараясь не производить ни звука.
— И долго ты будешь за мной
