выдохнул. Хотя вода никогда не смоет постоянную каменную пыль, покрывавшую его пальцы и кончики ног, было приятно, что остальная часть шкуры по большей части свободна от этой грязи.
Когда он вдохнул, теплый влажный воздух наполнился свежим запахом чистолистьев.
Он снова повернулся к Келли. Она стояла лицом к нему, проводя ладонями по рукам и телу, чтобы протереть кожу пенящимся чистолистом. Ее густые волосы по мере высыхания становились все более кудрявыми. Ему страстно хотелось запустить в них руки, почувствовать, как эти локоны обвиваются вокруг пальцев.
Его взгляд опустился, следуя по изящной линии ее позвоночника вниз, к бедрам, пока снова не остановился на ее заднице. Он не мог не изучать эту маленькую отметину. Люди показали ему некоторые из своих букв, но, в отличие от Рекоша, Уркот изучил их недостаточно, чтобы понять.
— Что это значит? — спросил он.
Келли положила использованную шелуху от чистолистьев на край бассейна, прежде чем взглянуть на него через плечо.
— Что значит что?
Уркот указал на ее зад.
— Метка.
Она моргнула, нахмурив брови.
— Метка? — ее смущенный взгляд проследил за его жестом. Затем ее брови взлетели вверх. — О! Оооооо…
Усмехнувшись, она приподняла бедро и указала на отметину у себя на заднице.
— Ты имеешь в виду это? Я совсем забыла, что она у меня вообще есть, — прикрывая грудь левой рукой, Келли повернулась к нему и выгнула бровь. — Уркот, ты пялился на мою задницу?
Он склонил голову набок.
— Да.
У Келли отвисла челюсть, когда она уставилась на него. Затем она рассмеялась.
— Вау. Ладно. Ты прямолинеен.
— Нет, я Уркот, — он приподнял жвалы в улыбке.
На ее губах играла улыбка, когда она ответила:
— Да, ты убедился, чтобы я знала это.
Уркот точно знал, о чем она говорит. Во время их перехода через болото, когда они убегали из Такарала от Зурваши, на волосы Келли приземлилось насекомое. После того, как он убрал его, она поблагодарила его, назвав большим парнем. Но он хотел услышать свое имя из ее уст. Ему нужно было его услышать.
Он вспомнил упругость ее кожи под пальцами, когда держал ее за подбородок, вспомнил, как двигались ее мягкие губы, произнося его имя. Он вспомнил перемену внутри себя, биение своих сердец, все еще свежее желание, которое расцвело в тот момент.
— Твоя метка, — повторил Уркот.
— Ты такой властный, — сказала она, приподнимая бедро, чтобы он мог лучше рассмотреть ее задницу. Сине-зеленый свет, отражающийся от воды, подчеркивал ее влажную кожу. — Это называется татуировка. Мы с ними не рождаемся, как ты со своими отметинами. Они делаются иголками и чернилами, чтобы навсегда оставить отметины на коже. Я сделала ее когда мне исполнилось восемнадцать. Это был… тайный акт неповиновения против моих родителей. Хотя они так и не узнали, что я ее сделала.
— Неповиновение? — Уркот осторожно повторил.
— Это значит идти против чего-то. Как ты выступил против Зурваши.
В его груди зазвучал низкий гул.
— Ты пошла войной на своих родителей?
— Ладно, возможно, это было не лучшее сравнение. Скорее, я вела себя вызывающе. Мои родители были против того, чтобы я и мои братья делали татуировки. Они всегда хотели, чтобы мы выглядели наилучшим образом, потому что наша внешность отражалась на них. Итак, в тот момент, когда мне исполнилось восемнадцать, я сделала татуировку там, где ее никто никогда не увидит, потому что я этого хотела.
Уркот мало что понимал в мире, откуда пришли люди, и большая часть того, что он узнал от Келли и других, лишь вызвала у него новые вопросы. Теневые охотники иногда украшали себя шелком, золотом, кожей и бусами — гораздо чаще во времена правления Зурваши, — но никогда намеренно не оставляли постоянных отметин на своей шкуре.
— Люди предпочитают отмечать себя таким образом? Почему?
— Есть много причин. Некоторые люди делают татуировки из-за культурных или духовных традиций. Другие делают их в качестве способа самовыражения или просто потому, что им что-то нравится. Это искусство.
Он снова пробежался глазами по метке. Несмотря на его любопытство, было трудно удержаться от того, чтобы не полюбоваться ее задницей во всей ее полноте.
— Что означает твоя татуировка?
Келли издала тихий смешок.
— Ммм… Имей в виду, что я была молода, когда делала ее, и хотела чего-то с намеком на запретность. Что-то вроде маленького грязного секрета.
— Скажи мне.
— Здесь… написано шлепни меня.
— Объясни.
— О Боже мой, — простонала она, запрокидывая голову. — Не могу поверить, что собираюсь это сделать.
Когда Уркот собирался спросить, что она имеет в виду, Келли подняла голову и повернулась к нему боком, держа руку прижатой к груди. Она встретилась с ним взглядом, и теперь в ее глазах была застенчивость.
— Я, э-э, думаю, проще просто показать тебе, — сказала она.
Затем она хлопнула себя рукой по заднице.
От удара раздался резкий хлопок. Ее плоть подалась под ударом, заметно дрожа. Уркот мог только смотреть и держать руки по бокам, сжав кулаки, не в силах пошевелиться.
Боги, как же ему хотелось взять ее за попку и почувствовать, как она поддается его ладоням.
Ему потребовалось больше времени, чем следовало, чтобы произнести хоть какие-то слова.
— Ты… хочешь, чтобы тебя ударили?
Она ткнула в него пальцем, и их взгляды встретились.
— Не осуждай мои кинки.
Жвалы Уркота опустились.
— Ч… что? Я не знаю кинка.
Усмехнувшись, Келли покачала головой.
— Ты меня убиваешь, здоровяк, — она провела пальцами по волосам. — Кинк — это то, что кто-то находит сексуально возбуждающим.
Это означало…
Его глаза расширились, и член снова зашевелился в щели.
— Ах…
Она отвернула лицо, и казалось, что она смотрит куда угодно, только не на него.
— Такая порка на самом деле не является ударом, который причиняет боль. Я имею в виду, это может быть больно, но может быть приятно, когда все сделано правильно, — ее глаза снова встретились с его. — Действительно, действительно приятно.
В ее взгляде было что-то, чему Уркот не мог дать названия, что-то, что взывало к нему. Он неправильно истолковал ее слова, выражение ее лица, или… или она смотрела на него так, как будто хотела исследовать этот кинк вместе с ним?
Нет, этого не могло быть. Зачем ей этого хотеть? С чего бы ей хотеть, чтобы его большие, грубые, неуклюжие руки касались ее нежной кожи?
Но даже малейшей вероятности того, что она хочет этого, что она хочет его… этого было достаточно, чтобы усилить его страстное желание и сделать его горячее, чем вода, в которой он стоял.
— Я … запомню, — прохрипел он. Как мог его язык
