подземелье, я сразу подумал о своей матери. О том, через что она прошла из-за моего отца. Он убил её, обвинив в измене с послом из Иссоса. Но я знаю, моя мать никогда бы не сделала этого. Она знала, каким жестоким он был, и что он мог с ней сделать. И всё же это не спасло её.
Горло сдавило от воспоминаний о том дне, когда я узнал, что отец убил её прямо перед своим двором. Уна крепче сжала мою руку, обхватив её обеими ладонями.
— Знаешь, он отправил одного из своих Элитных, чтобы сообщить мне. Это был Эрлик.
— Я помню его, — тихо сказала она.
Я вновь ощутил мимолётное удовлетворение, вспомнив, как обратил его в пепел сразу после того, как убил своего отца.
— Это случилось на тренировочной площадке Гильдии Галлов, вдали от дома, в диких землях. Я пытался отработать захват, чтобы обезоружить противника, если останусь безоружным. Всё это казалось мне бессмысленным — я ведь мог использовать фейри-огонь, чтобы обезоружить кого угодно, — но я был полон решимости угодить своему наставнику.
Я сглотнул, вновь погружаясь в мучительное ощущение отчаяния и безысходности того дня.
— И вдруг Эрлик вошёл на площадку, остановился прямо передо мной и произнёс: «Твоя шлюха-мать мертва. Отец приказал тебе никогда больше не упоминать её имени». Он бросил к моим ногам её окровавленный платок с вышитым на нём пурпурным цветком Виндолека — и ушёл.
— О, Голл. — Её глаза наполнились слезами. — Это безбожно и ужасно.
Она прижала мою руку к губам и поцеловала её верхнюю часть, а по её щеке скатилась одинокая слеза.
Моё сердце сжалось от её сладости, от её жалости ко мне — мальчику, потерявшему мать. Я никогда не мог её оплакать. Мне нельзя было даже произносить её имя — иначе я ощутил бы на себе ярость отцовских кулаков.
— Иногда я прихожу сюда, чтобы вспомнить её.
Я вынул платок из плоского кармана на своей броне, где обычно носил запасной клинок. Но на этот раз там находилось нечто совсем другое — я долго готовился к этому моменту.
— Я подумал, что, возможно… — я прочистил горло, — тебе это пригодится.
На нём больше не было ни синих пятен, ни следов той жестокой смерти.
— Для неё это было ценно. Со временем стало ценным и для меня. — Я посмотрел ей в глаза, блестящие от эмоций. — Как и ты.
Она осторожно взяла платок и провела пальцем по тонкой вышивке — тому самому цветку, который моя мать вышила собственными руками.
— Я буду беречь его, Голл, — хрипло произнесла она. — Всегда.
Затем она прижала платок к груди, обвив одной рукой мою талию в нежных объятиях.
Я выдохнул тяжёлый вздох, словно задерживал дыхание долгие годы, и поцеловал её мягкие волосы. С того самого момента, как я прошёл Обряд Сервиума, я часто представлял, как отдаю ей этот маленький дар моей матери. Я не ожидал, что этот миг окажется для меня столь значимым, что он превратит воспоминания о матери в нечто прекрасное, а не печальное. Впервые с детства, думая о своей дорогой матери, я не ощущал боли.
— Мы должны вернуть жизнь в этот замок, — прошептала она. — Здесь очень красиво.
— Да. Видишь тот высокий холм? — Я указал на северо-восток.
— Да.
— Не так уж далеко за ним находится Сердце Сольцкина, а чуть дальше — предгорья Сольгавийских гор. Их видно довольно хорошо.
Она повернулась ко мне, её выражение лица было серьёзным.
— Почему ты сказал, что замок мой?
Я прочистил горло и признался:
— Я всегда знал, что отдам это место своей мизре. Потому что знаю — это прекрасное место, чтобы вырастить ребёнка. Нäкт Мир может показаться мрачным… как, я думаю, он кажется и тебе.
— Голл, ты уже знаешь, что я жду ребёнка?
Встретив её фиалковый взгляд, осознав, что её глаза такого же оттенка, как дикие цветы, которые зацветут здесь летом, я ответил:
— Да. А ты знала?
Она покачала головой.
— Я подозревала, но не была уверена. Прошло совсем немного времени с моей последней крови. — Затем её лицо побледнело, и она облизала губы. — Ты хочешь сказать, что хочешь, чтобы я покинула Нäкт Мир и уехала, чтобы родить нашего ребёнка?
— Нет, — резко ответил я. — Я не хочу этого. Но я хочу, чтобы ты была счастлива, пока носишь ребёнка.
— Я счастлива, когда я с тобой, Голлайя.
Мягкое выражение её лица, искренняя любовь в глазах чуть не свалили меня прямо на парапете. Я взял её лицо в обе ладони и прижался лбом к её.
— Я не заслуживаю тебя. Но я воздам хвалу всем богам, даже Лумере, за то, что ты появилась в моей жизни.
Она рассмеялась, вцепившись в края моего плаща.
— Мне бы хотелось увидеть, как ты воздаёшь хвалу Лумере.
— Уна. — Я поцеловал её в лоб, затем ещё раз. — Уна.
Я поднял её лицо и нежно коснулся её сладких губ.
— Хотя моё сердце почернело от всей той крови, которую я пролил, и от мрачных мыслей, которые я лелеял годами, когда ты смотришь на меня так, я верю, что во мне всё ещё может быть что-то хорошее.
Она положила свои руки поверх моих, которые всё ещё держали её лицо, в одной из них был зажат платок.
— Твоё сердце не почернело от сражений, которые ты вёл, или от убийства твоего отца, недостойного трона. Если бы это было правдой, то и моё сердце было бы чёрным от всей той горечи, что я хранила, после того как твой отец пытал меня в своей темнице.
Я покачал головой.
— Ты полна только добра и света, Уна.
— Это ложь. — Она рассмеялась, но затем её лицо стало серьёзным. — Наши сердца — это то, чем мы их наполняем. Подобное узнаёт подобное. Моё сердце знает твоё.
Она прижала ладонь к моей груди, прямо над органом, что бился так сильно ради неё.
— Как и твоё знает моё.
— Да, моя любовь.
Я вновь прикоснулся к её губам, но затем поцеловал глубже, поддаваясь голоду ощутить её вкус.
Поцелуй был сладким, но требовательным, мягким переплетением с нежной интимностью, которая соединяла нас. Я никогда не испытывал ничего подобного — этого манящего единства с другой фейри. Разорвав поцелуй, я прижался губами к её виску и прошептал:
— Ты так дорога мне.
Панический страх потерять её сжал моё сердце.
Через какое-то время, просто обнимая друг друга, она сказала:
— Я принимаю твой дар — этот замок, но буду приходить сюда только с
