на Полигоне, потому что, если бы я испугалась, я бы умерла. Если бы я позволила себе осознать, что Лайам истекает кровью у меня на коленях, мой дар бы схлопнулся, и он бы умер тоже. Поэтому я приказала себе онеметь. И вот теперь, когда опасность миновала, когда разгорячённые парни ушли вперёд, этот спрессованный ужас рвался наружу, раздирая меня изнутри.
Я остановилась. Просто встала посреди дороги, в этом чёртовом поле, на полпути к безопасности. Ноги перестали меня слушаться — они стали ватными, чужими. Я обхватила себя руками изо всех сил, вцепилась пальцами в плечи, пытаясь унять крупную, почти конвульсивную дрожь, которая колотила всё тело. Зубы выбивали громкую, позорную чечётку, и мне казалось, что этот стук слышно даже в башнях Академии. В висках застучала кровь, а перед глазами всё поплыло — не от слёз, а от резкого, невыносимого спазма, сдавившего горло. Я попыталась вдохнуть и не смогла. Воздух застрял где-то на полпути, горло сжало стальным обручем. Я начала задыхаться.
— Эйра? — его голос раздался не сзади, а прямо надо мной, близко, тревожно. Он возник мгновенно, материализовался из воздуха, как будто телепортировался. В его серых, как грозовое небо, глазах погасли все черти. Осталась только острая, режущая тревога. — Эйра! Что с тобой? Посмотри на меня!
Я открыла рот, чтобы выдать стандартное, годами отработанное «всё в порядке, не твоё дело, я просто устала». Но вместо слов из горла вырвался только жалкий, сдавленный, животный звук — не то всхлип, не то стон. Это был звук человека, который долго держался и наконец сломался. Меня трясло так, что я не могла удержать равновесие. Мир вокруг качался, плыл, терял очертания, превращаясь в размытое пятно. Я не могла взять себя в руки. Не могла приказать себе успокоиться, как делала это сотни раз до этого. Не могла сделать вид, что всё хорошо, потому что всё было не хорошо. Всё было ужасно. Он был на волосок от смерти.
Лайам понял всё без слов. Он бросил короткий, как удар хлыста, взгляд в сторону ушедших вперёд парней. Грег как раз обернулся, и его круглое, обычно добродушное лицо вытянулось, когда он увидел меня. Лайам не дал ему и рта раскрыть.
— Идите вперёд, — его голос прозвучал жёстко, с той непреклонной командирской интонацией, которую я слышала от него только на тренировках. Сталь, завёрнутая в бархат. Не терпящая возражений. — Мы вас догоним. Быстро.
Грег, умница, всё понял мгновенно. Он не стал задавать дурацких вопросов, не полез с ненужной помощью. Просто кивнул, схватил всё ещё гогочущего Маркуса за шиворот, с силой дёрнул его вперёд, что-то коротко шепнул на ухо Кайлу — и они ушли. Растворились в сумерках почти бегом, не оглядываясь. Оставили нас одних на пустой, продуваемой всеми ветрами дороге.
И тогда он повернулся ко мне. Весь мир сузился до его фигуры, заслонившей собой и серое небо, и Академию, и всё остальное.
— Эйра, — сказал он тихо. И как же чудовищно, несправедливо ласково прозвучал его голос! Мягкий, тёплый, обволакивающий — как шерстяной плед, как кружка горячего шоколада в ледяной день. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах плескалось такое неприкрытое, мучительное нежность, что у меня перехватило дыхание. — Иди сюда, моя хорошая. Иди ко мне.
Он не ждал ответа. Не спрашивал разрешения. Лайам никогда не спрашивал разрешения — он просто брал то, что ему нужно. И сейчас он взял меня. Притянул к себе — властно, но в то же время невероятно бережно, словно я была хрупкой фарфоровой куклой, которая могла рассыпаться от одного неловкого движения. Его руки сомкнулись у меня на спине — крепко, надёжно, не оставляя ни миллиметра зазора. Он прижал меня к своей груди, и я уткнулась лицом прямо в те самые лохмотья, которые ещё хранили запах пролитой крови. Но сейчас я не чувствовала запаха крови. Я чувствовала только тепло. Его тепло, проникающее сквозь слои моей мантии, сквозь мою ледяную кожу, сквозь крупную дрожь — туда, в самое ядро, где внутри меня сжался чёрный ледяной ком ужаса. Это тепло было как магия, но сильнее любой магии. Он начал мягко, ритмично поглаживать меня по спине широкими, успокаивающими движениями.
— Тш-ш-ш, тише, — его шёпот щекотал мне макушку, его дыхание путалось в моих спутанных, грязных волосах. — Всё закончилось, Эйра. Всё позади. Ты в безопасности. Я здесь. С тобой. Я держу тебя. Слышишь? Я тебя держу.
Я зажмурилась так сильно, что перед глазами заплясали белые искры. Всхлип, рвущийся из груди, застрял комом в горле, но я не плакала. Я вдавливалась лицом в его твёрдую, как камень, грудь, в эту чёртову разорванную рубашку, которая пахла озоном, его кровью, а ещё — почему-то — мятой. Его вечным, сводящим с ума мятным ароматом, который преследовал меня в коридорах, в библиотеке, даже во сне. И сквозь этот запах, сквозь ткань, пропитанную всем ужасом этого дня, я слушала. Слушала, как бьётся его сердце. Тук-тук. Тук-тук. Ровно. Сильно. Спокойно. Этот ритмичный, уверенный стук был единственной реальной вещью во всей Вселенной. Он живой. Он здесь. Он не умер у меня на руках. Его сердце бьётся. Бьётся. Бьётся.
Я слушала этот гулкий, утробный стук, и дрожь начала отступать. Не сразу, нет. Сначала она ушла из пальцев, которые до этого впивались в его плечи как когти. Потом отпустило запястья, переставшие выбивать нервную дробь. Затем расслабились плечи, которые были сведены судорогой так, что болели мышцы. Я перестала стучать зубами, и челюсть наконец разжалась, отпуская ноющую боль. Перестала дрожать, как осиновый лист на ураганном ветру. Моё дыхание, сбитое на рваные всхлипы, начало выравниваться, подстраиваясь под ритм его сердца. Я сделала первый глубокий, нормальный вдох с тех пор, как прозвучал сигнал об окончании практики. И вместе с этим воздухом в лёгкие хлынуло его тепло, растапливая ледяной ком внутри.
— Вот так, — шептал он, не переставая гладить меня, ощупывая мой позвоночник сквозь одежду, словно проверяя, вся ли я здесь. — Вот так, моя храбрая, моя невероятная девочка. Ты справилась. Ты сделала это. Ты была великолепна. Ты слышишь меня? Великолепна. Ты спасла меня. Ты спасла всех нас. Своими руками. Мы живы только благодаря тебе.
Я не отвечала. Я не могла. Мои голосовые связки, казалось, атрофировались. Просто стояла, прижавшись к нему, как утопающий к спасательному кругу, и впитывала его. Его запах. Его тепло. Его спокойствие, которое окутывало меня как кокон. Сколько прошло времени — минута, две, десять? — я не знала.
