продолжил Хантер. — Он считает, что выше всего этого. — В его словах звучала раздражённость.
— Да, — пробормотала я. — Я уловила это от него.
Грустная улыбка промелькнула на лице Хантера.
— Надеюсь, ты не будешь судить всех нас по поступкам моего брата.
— Я действительно не могу судить вас, — сказала я, слегка прислонившись к гранитной столешнице, стараясь не задеть рёбра, где боль всё ещё была ощутима.
— Ах, да. Моя жена это почувствовала сразу. Ты не молишься. Не полагалась на нас. Не совсем верующая.
Щёки пылали от смущения. Дерзкая неопределённость, с которой я относилась к ним, меркла перед Богом, столь разумным и уравновешенным. Но Хантер не казался злым на моё неверие. Он выглядел усталым.
Не зная, что сказать, я отвернулась и схватила со стойки бутылку вина, с лёгким щелчком снимая пробку. Открыла шкаф и потянулась за бокалом, но движение заставило меня задыхаться от резкой боли в рёбрах.
— Чёрт, — выдохнула я и опёрлась о рабочую поверхность. — Извини.
Я не была уверена, считается ли ругань перед Богом грехом.
— Не переживай, — махнул Хантер, отмахиваясь от извинений.
Он пересёк комнату за несколько шагов и встал передо мной.
— Можно мне? — кивнул он в сторону моих рёбер, и я почувствовала, как паника нахлынула на грудь, мышцы напряглись.
Я крепче сжала горлышко бутылки, глядя прямо на грудь Хантера. Когда Грейсон выпускал свои силы, это была неожиданная и жестокая вспышка. Я не была полностью уверена, можно ли доверять Хантеру, но он не выглядел угрожающим. Грейсон бросал нам вызов с самого начала, а Хантер действовал разумно и с пониманием. Он был мягче и дружелюбнее.
— Ладно, — тихо согласилась я.
Хантер сделал шаг ближе и положил руки по обе стороны моей талии. Кровь вновь прилила к щекам от того, насколько интимным казалось прикосновение. Было трудно игнорировать их красоту. Такая лёгкая, такая безупречная. Это затуманивало разум, пока я не заставила себя думать о подготовке экспериментальных установок на неделю.
Яркое электрически-синее сияние окутало его руки, и я попыталась отстраниться.
— Это моя аура, — объяснил он, удерживая меня. — Я не причиню тебе вреда.
Вскоре я почувствовала, как тепло разлилось по телу. Казалось, это весенний день, когда солнце касается кожи, и я желала, чтобы оно не скрылось за горизонтом. Это напомнило мне о лете моего детства, проведённом на белоснежных пляжах с братом и родителями, роскошном и ленивом.
Через несколько мгновений Хантер отпустил меня, и я выдохнула, отпуская вместе с дыханием и воспоминания.
Осторожно повернувшись, я поняла, что боли больше нет.
— Спасибо, — сказала я, не веря своим словам, осторожно прощупывая рёбра, пытаясь найти ошибку в его исцеляющих руках.
— Это было наименьшее, что я мог сделать, — ответил он. — Как бы ты это выразила? — размышлял он вслух. — Это должно быть симбиотическое взаимодействие.
— Оно должно быть взаимовыгодным, — уточнила я.
— Именно.
Я сожалела, что меня не приставили к Хантеру, и завидовала всем, кто оказался с ним. Он был послушным, и это вело к успеху. Грейсон не хотел симбиоза. Он хотел заставить нас страдать, потому что всё это было ниже его достоинства.
— Я уйду, — сказал Хантер, отступая. — Уверен, моя жена ждёт полного отчёта о том, что произошло сегодня.
— Спасибо ещё раз за всё, что вы сделали, — сказала я, чувствуя, что слов недостаточно, но больше нечего было сказать.
Он ответил улыбкой и исчез в сиянии синего света, принадлежащего только ему.
Позже вечером, когда Мэтт вернулся домой, я устроилась на конце дивана с ноутбуком, пролистывая журналы.
— Всё в порядке? — спросил он. — Ты одна.
— Не одна, — поправила я.
Где-то в доме, наверху, как я предполагала, находился наш подопытный.
Остаточный страх мешал мне подняться по лестнице и искать утешение в своей комнате. Между смелостью и безрассудством проходит тонкая грань. Я не собиралась переходить её второй раз за двадцать четыре часа.
— Хантер ушёл? — спросил Мэтт.
— Да.
— И ты не видела —
— Тихо как мышь.
— Как долго, думаешь, это продлится?
Вопрос на миллион долларов. Грейсон не казался тем человеком, который просто так смиряется с обстоятельствами.
Хаос.
Разрушение.
Месть.
Слова спотыкались друг о друга, пока не слились в одно.
Грейсон не был покорным и домашним типом. Он процветал в тёмной пустыне, от которой большинство людей бежало бы. Сидеть в комнате и размышлять о своих поступках даже не входило в его планы. Что-то назревало. Я бы поспорила на деньги, что это так.
— Твой вариант ничем не лучше моего, — пробормотала я, сожалея, что не воспользовалась полностью разговором с Хантером.
Эта ночь обещала быть беспокойной.
На кровати, в мрачной комнате, заваленной коробками, я бурлил весь вечер. Ярость не улеглась, она всё так же безудержно пылала в каждой клетке моего тела.
Прошли часы с тех пор, как я приехал в дом Скотт, и тишина опустилась в ранние часы утра. Дыхание стало неглубоким, потоки сознания замедлились, а затем и вовсе остановились. Сон забрал их обоих.
Мне нужно было действовать осторожно. Иначе Хантер лишил бы меня места в совете, а Ларкин только обрадовалась бы. Между мной и моей невесткой существовало негласное понимание: мы старались не находиться в одной комнате, если это было возможно.
Века, проведённые в совете, годы службы элитным Божеством, научили меня, что мои сородичи с радостью изгонят меня из своих рядов. Мои обязанности делали меня слишком сложным для них, но я не собирался сдерживаться и становиться легче для усвоения. В этом не было никакой прелести. Пусть они все подавятся, а я буду наблюдать с наслаждением.
Устав от четырёх стен, что меня окружали, и от непрекращающегося потока мыслей, закрутившихся в бесконечный круг, я вышел из комнаты и прошёл через весь дом. Мои шаги не издавали ни звука, пока я спускался по лестнице, отмечая окружающие предметы.
Стены были уставлены фотографиями семьи Скотт. Смесь людей, никак не сочетающихся. Скотт с золотисто-коричневой кожей и длинными чёрными волосами выделялся на фоне родителей, белокожих и блондинов. И мальчик, чуть старше Скотт, тоже белокожий, с тёмными волосами.
Ни один из этих людей не был связан кровными узами, но они вместе появлялись на множестве снимков: школьные спектакли, рождественские ужины, отпуска. Потом родители исчезли, и в фотографиях появилась новая блондинистая женщина. Выпускные, вечера настольных игр в составе нового трио.
В прихожей, у входной двери, стоял стол, заваленный непроверенной почтой, а на полу хаотично лежали несколько пар обуви.
Мои босые ноги коснулись холодной плитки кухни, и я
