class="p">— Когда ты не будишь половину мира своими чертовыми кошмарами, ты не даешь мне спать своим храпом.
Неужели?
— Это ничего не доказывает, — говорю я.
— Зачем демону беспокоиться о твоих привычках во сне? — требует он ответа.
— А тебе зачем? — огрызаюсь я.
— Арис, просто прыгай, черт тебя дери, — говорит он.
И как раз в тот момент, когда прямо за моей спиной раздается эхо от удара сапога — я прыгаю.
И он ловит меня, как и обещал. А в следующее мгновение роняет прямо на задницу.
— Черт подери, Арис, — огрызается он и затаскивает меня глубже в тени.
Сверху доносится ропот. Я не смею дышать. Не смею шелохнуться.
Затем слышны шаги — воины продолжают путь, проходя прямо мимо дыры. В конце концов они ее найдут. Я слышу выкрики — требуют факелы.
Это больше, чем есть у нас.
Я напрягаюсь; страх ледяной коркой сковывает вены, когда я осознаю, что мы в недрах горы. В чистой и абсолютной тьме.
Дыхание перехватывает. Я шарю вокруг, пытаясь нащупать хоть что-нибудь, и натыкаюсь в основном на Рейкера. Я приближаюсь к его капюшону, и он резко отстраняется.
— Твой страх, Арис? — произносит он, и его голос снова становится режущим. Любой намек на терпение исчез, будто его и не было вовсе. — Перебори его.
Это звучит как приказ генерала своему воину, не терпящий возражений.
Я сглатываю.
Он прав. Я не выберусь отсюда, если не смогу даже вздохнуть полной грудью.
Я вспоминаю, что делала в лесу, когда столкнулась с той кричащей женщиной. Мои воспоминания были привязью. Светом сквозь тьму. Я справлюсь. У меня нет выбора.
— Переборю, — отвечаю я.
— Хорошо. — Он отворачивается. Я слышу его шаги, они отдаляются. Я отчаянно бросаюсь вперед, пытаясь следовать за ним, не желая снова остаться одной. Пульс учащается, когда я не могу до него дотянуться, не понимая, куда он свернул. Я слышу глубокий, рокочущий вздох, прежде чем он хватает меня за руку.
Вместе мы идем сквозь темноту.
«Идем» — это мягко сказано. Он практически тащит меня на буксире, потому что почти невозможно идти быстро, когда не видишь и на дюйм перед собственным носом.
Тоннели узкие. Я знаю это, потому что каждые несколько секунд стена царапает мне руки. Мое дыхание отдается эхом. Воздух спертый. Кажется… кажется, будто я в ловушке.
Но я сосредотачиваюсь на ровном жаре длинных пальцев Рейкера, обхвативших мой локоть. Сосредотачиваюсь на том, как наше дыхание сливается воедино. Я использую его силу, чтобы удержаться, ведь если мои шаги осторожны и неуверенны, то его — нет. Он идет так же плавно, как по открытому полю. Он подобен клинку, прорезающему всё насквозь, подчиняя мир своей воле.
Я цепляюсь за эту силу, пытаюсь заставить её пробудить мою собственную. Если он не боится, то и я не буду. Я замедляю дыхание. Выравниваю шаг.
А затем я выхватываю одно из тех немногих воспоминаний, что я так берегу.
Я думаю о том времени, когда отец рассказывал нам с сестрой историю о том, как они с матерью полюбили друг друга.
Они были соседями. Они знали друг друга всю жизнь.
Его отец умер рано, поэтому моему отцу приходилось помогать матери заботиться о семье. Он уходил далеко, туда, где всё еще росли густые леса, валил деревья, а затем на санях тащил древесину обратно в деревню. У него не было времени играть на улицах, как у других детей, но он наблюдал за ними, пока колол дрова. Он восхищался моей матерью издалека. Он говорил, что она была самой красивой девушкой, которую он когда-либо видел. Говорил, что ему нравилось, как она закидывала голову, когда смеялась. Она делала это и в тот день, когда они с другими детьми затеяли какую-то игру.
Волк появился из ниоткуда. Его ребра просвечивали сквозь кожу. Он был истощен. Он схватил мою мать за подол платья и потащил через улицы прямиком в лес — в ту часть, где деревья были чахлыми и наполовину сгнившими. Она кричала.
Другие дети разбежались, но мой отец схватил свой топор и бросился за ней. Он вбежал прямо в чащу.
Прежде чем волк успел вонзить в нее зубы, отец разрубил ткань платья, освобождая ее.
И — как добавляла моя мать — вовсе не то, что он спас ее, заставило ее влюбиться. Нет. Дело было в том, что он не убил волка, хотя в руках у него был топор.
Вместо этого… он принес ему еду.
Волк вернулся. И отец снова его покормил. И снова.
Что мой отец любил в моей матери, так это то, что она простила волка. В ней тоже было милосердие; она нашла цветы с целебными свойствами, чтобы залечить раны на его лапах. Мало-помалу волк стал им другом.
Конечно, первое, что сказала моя сестра, когда история закончилась — это то, что она хочет себе ручного волка. И что если какой-нибудь нападет на меня, а она меня спасет, можно ли нам будет оставить его себе?
Я до сих пор помню взгляд, которым обменялись родители. Будто они подумали, что им всё-таки не стоило рассказывать нам эту историю.
И я никогда не забуду любовь в этом взгляде — словно целая жизнь, полная воспоминаний, была заключена в одном этом мгновении.
Я моргаю, и темнота всё так же глубока, как и несколько минут назад. Но она утратила часть своего веса и остроту своих клыков.
— Ты хоть что-нибудь видишь? — спрашиваю я, гадая, как Рейкеру удается идти так уверенно.
— Немного.
— Как?
Он медлит несколько мгновений, прежде чем ответить. Кажется, каждое слово приходится вытягивать из него клещами.
— Иногда мы тренировались в тоннелях.
Я хмурюсь.
— Я не знала, что на Штормовой Стороне есть тоннели.
— Их там много.
Полагаю, я многого не знаю о нашем родном крае.
— И какими… какими были остальные твои тренировки?
Его голос резок, как коса.
— Если ты ищешь способ отвлечься от своего страха темноты, Арис, то это неподходящая тема.
Не знаю, почему у меня каждый раз мороз по коже, когда он произносит мое имя. Даже если в нем звучит раздражение, как сейчас.
Это длится уже несколько недель. И точно так же, как он видит меня насквозь, замечая мои самые слабые места, я вижу насквозь его.
Я тяжело выдыхаю.
— Всё настолько плохо?
Не это ли… не те ли страдания он перенес? Те, о которых говорил Садовник?
Он издает горький, надменный смешок.
— Ты понятия не имеешь, что значит «плохо», Арис. — Его пальцы сильнее
