В конце концов, большинство sicarios37 не живут долго и счастливо.
Закатав рукав, я смотрю на шрам на руке. Отпечаток укуса — четыре глубоких прокола от клыков и линия мелких зубов между ними. Рана, оставленная чёрным волком.
Мысли возвращают меня к первым дням тренировок у Хулио. Изнуряющие уроки, которые научили меня стрелять так легко, будто это дыхание. Я отточил рефлексы. Научился контролировать дыхание. И, что важнее, выработал полное безразличие к человеческим страданиям и смерти. Он говорил, что мой шрам — знак его самого надёжного наёмника, и что однажды все будут бояться Чёрного Волка, как он меня называл. Смелые слова, учитывая, сколько жестоких людей в картеле.
Но они сбылись — и сделали бы меня наёмным убийцей на всю жизнь, если бы не пуля, которая прошла всего в двух дюймах от сердца в тот единственный раз, когда я не надел жилет. Намеренно.
Как бы ни утомляло это место, здесь лучше. Лучше, чем смотреть, как мозги человека разлетаются по стене. Лучше, чем нести смерть в чуй войне.
Делая глоток, я наблюдаю, как женщины завораживают публику своим цирковым очарованием, напоминающим Cirque du Soleil38. Для стрип-клуба это одно из самых элитных и стильных мест. Заслуга не только моя — я получил клуб в результате сделки.
Как и мой отец.
Иногда я думаю, был бы я таким же жалким, если бы Хулио не втянул меня в эту жизнь. Потерял бы я себя, спиваясь в каком-нибудь дешёвом трейлере, или женился бы. Мысль о женщине в моей жизни так же нелепа, как попытка выбраться из неё.
Этого не случится. От внимания картеля мало что ускользает, и уже чудо, что мне удалось скрыть Фрэнни. Иначе она стала бы идеальной пешкой для моих врагов.
И для союзников тоже — ведь верность в этом мире всего лишь тонкая нить.
Первое, чему меня научил Хулио: разрывать все связи. Потому что в этом мире то, что ты любишь больше всего, у тебя отнимут ещё до того, как пуля пробьет твой череп.
ГЛАВА 10
Селеста
— Спасибо за «ничего», Расс.
Мудила. Я ставлю бутылку текилы обратно на полку, раздражённо. В качестве прощального подарка, перед тем как умереть, он сделал мне целый комплект фальшивых документов с паспортом через своего знакомого и решил указать мне мой реальный возраст — двадцать лет, что, я уверена, было сделано специально, чтобы не пускать меня в бары.
— Не мог сделать меня хотя бы на пару месяцев старше?
Какая пустая трата отличного фальшивого документа. Скорее всего, это было излишне, потому что вряд ли кто-то вспомнил бы размытое изображение девушки с камеры спустя девять лет, но он никогда не был чужд навязчивой паранойе.
Продвигаясь дальше по ряду, я осматриваю ограниченный выбор газировки на полках Gaspard’s Grocery — название звучит претенциозно, но, судя по просроченным продуктам, на которые я уже наткнулась, это не так.
Вздохнув, я беру упаковку из шести бутылок кока-колы и иду искать что-нибудь на ужин, не требующее плиты.
Из холодильника я беру последний свежеприготовленный сэндвич с тунцом с почти пустой полки, только чтобы обнаружить, что ему уже два дня. И он стоит пять баксов. Со стоном я бросаю его в корзину на руке и чувствую жгучий взгляд слишком любопытных глаз слева.
Я оборачиваюсь и вижу мальчика лет трёх-четырёх с растрёпанными каштановыми волосами; его ярко-голубые глаза смотрят на меня из-за толстых очков, которые их увеличивают. Полагаю, женщина рядом с ним, тянущаяся за галлоном молока и стоящая ко мне спиной, — его мать. Улыбнувшись, я машу ему в ответ, и он отворачивается, будто смущён.
Когда я снова поворачиваюсь к полке, я замечаю профиль его матери.
Не её сияющий оливковый оттенок кожи, унаследованный от хоума, и не слегка приподнятые уголки глаз, придающие ей кошачью притягательность, будоражащую мою память. Я бы никогда не запомнила её так, учитывая, как сильно она изменилась за эти годы. Нет, это длинные чёрные спиральные кудри, спадающие на плечо с татуировкой её фамилии — Дежаре, — заставляют кожу на затылке покалывать так, как это бывает, когда у меня возникает чувство насчёт чего-то.
Женщина берёт мальчика за руку и идёт дальше к отделу с хлопьями. Держась на небольшом расстоянии, я следую за ними, стараясь не привлекать внимания мальчика, который кажется куда более внимательным к происходящему, чем его мать.
— Какие хочешь, малыш?
Услышав её голос, я словно переношусь почти на десять лет назад.
— Какие конфеты ты хочешь, Сели? — старшая сестра Бри, Марсель, смотрит на меня сверху вниз, держа сдачу с денег, которые дал мне папа. — Есть JuJuBes, жвачка или Good & Plenty.
— А Red Vines есть? — единственные конфеты, которые я любила, были Red Vines. Не Twizzlers. И уж точно не те, что она перечислила.
— На них и на попкорн денег не хватит.
Мне пришлось пожертвовать частью своих денег, чтобы оплатить билет Марсель, иначе мы бы вообще не пошли в кино — она потратила свои карманные деньги на косметику.
— Ладно. — трудно скрыть разочарование в голосе. — Бери, что хочешь.
— Значит, JuJuBes. — пока она платит за попкорн и конфеты, мы с Бри ждём у другого конца стойки, где я разглядываю стойку с более дорогими сладостями.
Позади меня Бри играет с автоматом для напитков, пытаясь поймать кубики льда. В кинотеатре почти пусто, только один-два человека стоят в очереди за закусками.
Закусив губу, я смотрю на упаковку Red Vines. Вот она. Прямо передо мной. В смысле, зачем их ставить так, чтобы их можно было легко взять?
— Извините.
Голос заставляет меня поднять взгляд на женщину, которая выжидающе склоняет голову.
— Простите?
Замешательство висит в голове, потому что я увлеклась фантазиями.
— Мне нужна коробка Captain Crunch. За вами.
Хотя у неё есть лёгкий валирский акцент, её речь более чёткая, чем у некоторых жителей острова. Думаю, это потому, что молодое поколение уже не говорит на нём так свободно, как старшее. В отличие от каджунского, в нём больше традиционного французского, и степень его использования здесь разная. У кого-то он очень выражен, у других — это просто акцент.
— О! — выйдя из оцепенения, я отступаю, и взгляд её сына снова устремляется на меня.
— Эта девушка класивая, да, мамочка?
Его голос становится ещё милее из-за акцента.
Сдерживая улыбку, я поднимаю взгляд и вижу, как женщина рассматривает меня краем глаза. Неужели она всё-таки узнаёт меня спустя столько лет? Я меняла цвет волос, имя — каждый раз, когда мы переезжали. Но я всё ещё Селеста. Неужели она не видит хотя бы искры этого?
Но когда она смотрит на меня, я замечаю расширенные зрачки, усталость в уголках глаз. Может, боль. Она под кайфом. Это я могу определить по её долгому взгляду, и я не скажу ни слова, чтобы не устроить сцену.
Как говорил Расс, нельзя привлекать внимание. Никаких вопросов. Но, чёрт. Наркотики? Я не так много помню о старшей сестре Бри, но те обрывки, что есть, рисуют образ умной девочки, которая бы к ним не притронулась.
Если только моя память не исказила всё.
— Красивая, правда, малыш?
— Это… спасибо.
Я королева неловких ситуаций. Неважно, что ему всего три-четыре года. Дети, особенно, заставляют меня нервничать — они смотрят так, будто видят тебя насквозь. Я жду, что он сейчас скажет, что у меня в кошельке фальшивый паспорт.
Отказавшись от слежки, я иду к кассе, где продавщица грубо проводит моим сэндвичем по сканеру, отрывая угол упаковки. Раздавленный тунец начинает вытекать, и это уже не выглядит аппетитно, особенно когда она смахивает пальцем кусочки и вытирает его о фартук, прежде чем снова закрыть упаковку.
Пять баксов за сэндвич, который трогали руками, касавшимися бог знает чего на всех этих деньгах.
Сдерживая рвотный позыв, я выхожу к машине и бросаю еду на сиденье рядом.
— Надо было взять Popeyes, наверное.
