— Понимаю, — говорит она наконец.
Благослови господь КПТ и отсутствие лишней болтовни. Есть нечто, что ты делаешь и что тебе вредит. Я научу тебя этого не делать, страховая перечислит мне деньги, и мы разойдемся. Травму приноси с собой, салфетки — за мой счет.
— И чтобы прояснить ситуацию, Скарлетт: вы сами хотите здесь находиться?
Я решительно киваю. Может, я и не жажду агонии, которая неизбежна при обнажении уязвимых мест души, но я и не клишированный детектив из криминальных шоу восьмидесятых, который отказывается идти к мозгоправу. Терапия — это привилегия. Мне повезло, что она мне доступна. И прежде всего — она мне нужна.
— Должна признаться, я мало знаю о прыжках в воду. Кажется, это очень сложная дисциплина.
— Так и есть.
Многие виды спорта требуют тонкого баланса физической и ментальной силы, но прыжки в воду... Прыжки в воду долго и упорно тренировались, чтобы стать самым мозговыносящим из них всех.
— Согласитесь объяснить подробнее?
— Конечно.
Я прочищаю горло, бросая взгляд на свои джоггеры и компрессионку. Черный и фирменный кардинальский красный. «Плавание и прыжки в воду Стэнфорда: Бойся Дерева». Тот, кто разрабатывает нашу форму, явно хочет, чтобы личность спортсмена сводилась к его достижениям. Никогда не забывай: ты — это твои баллы.
— Мы прыгаем с высоты. Ныряем в бассейн. И выполняем акробатические трюки в процессе.
Я пытаюсь ее рассмешить, но Сэм не склонна к веселью.
— Полагаю, есть и что-то еще?
— Масса правил.
Я не хочу ее утомлять или казаться трудным клиентом.
— Я спортсменка первого дивизиона NCAA. Соревнуюсь в двух дисциплинах. Первая — трамплин, та самая упругая доска, которая...
Я имитирую ладонью движение вверх-вниз.
— Она три метра в высоту. Примерно десять футов. «Ростом с африканского страуса», как говорил мой первый тренер.
— А вторая дисциплина?
— Вышка. Десять метров.
Тридцать три фута. Два жирафа.
— Оценка системы схожа с гимнастикой?
— В целом, да. Судейская коллегия ищет ошибки и вычитает баллы.
— И сколько прыжков вы выполняете за одно соревнование?
— По-разному. И дело даже не... не совсем в количестве.
Я прикусываю щеку изнутри. Сэм не торопит, но слушает очень вовлеченно.
— Дело в группах.
— И сколько всего этих групп?
— Шесть, — я тереблю кончик хвоста. — Вперед. Назад. Обратное. С винтом. Стойка на руках.
— Понимаю. В электронном письме вы упомянули, что восстанавливались после травмы?
— Верно.
— Когда это произошло?
— Около пятнадцати месяцев назад. В конце первого курса.
Я сжимаю кулаки под бедрами, ожидая, что она потребует кровавых подробностей, и уже готовлюсь зачитать свой список. Но Сэм меня щадит.
— Вы сказали, групп всего шесть?
— Да, — я удивлена сменой темы и немного расслабляюсь.
Это оказывается ошибкой катастрофических масштабов.
— И эта ваша травма, Скарлетт... имеет ли она отношение к тому, что вы перечислили только пять?
ГЛАВА 2
— Ну ты и влипла, — говорит Марьям в первую же неделю занятий.
Всё, о чем я могу думать сквозь жужжащее в ушах отчаяние — это то, что я заслуживаю больше сострадания от своей соседки. Я помогала ей оттирать пятна крови с бесчисленных борцовских трико — неужели я не заработала хотя бы на капельку тактичности?
— Я на четверть немка, — возражаю я. — Моя мать там родилась. У меня должно быть к этому призвание.
— Твоя мать умерла, когда тебе было два года, Ванди. А мачеха, которая тебя вырастила, из богом забытой дыры в Миссисипи.
Жестоко. Но справедливо.
— Мой генетический код...
— Твой генетический код ничего не гарантирует и зачет по немецкому за тебя не получит, — отрезает она с презрением человека, выросшего в двуязычной среде.
Не помню, какая часть мозга отвечает за изучение языков, но у Марьям она работает как новенькая турбина. Отличный источник возобновляемой энергии, способный питать небольшую европейскую страну.
— У меня нет к этому способностей, — ною я.
Да и с какой стати? Глупо, что в медицинских школах требуют знание иностранного языка.
— Ничего не глупо. А если ты решишь пойти во «Врачи без границ»? Твоя способность спасти жизнь будет зависеть от того, знаешь ли ты, какого рода слово «скальпель».
Я чешу шею.
— Die skalpellen?
— Бам, пациент мертв. Ты облажалась, подруга.
И не без помощи моего куратора. «Сначала пройди подготовительные курсы, — сказал он. — Тебе понадобятся знания, чтобы сдать вступительный тест в медблок. Это правильный шаг».
И я послушала. Потому что всегда хотела быть на коне. Потому что я студентка-спортсменка, и мое расписание — это нечто среднее между башней «Дженга» и уроком по шибари. Спонтанность? Только если она заранее внесена в график. В день окончания школы я составила план на пятнадцать лет вперед и намеревалась его придерживаться: как минимум один титул NCAA, медицинская школа, ортопедия, помолвка, брак и обязательное счастье.
Конечно, я сама всё испортила, впихнув химию и биологию в первые два года обучения — и не подумав о том, что естественные науки никогда не были моей сильной стороной.
Наступает третий курс, и мой средний балл дрожит от страха. Психология до ужаса расплывчата. Немецкий дательный падеж преследует меня в кошмарах. Сочинение по английскому требует убедительных аргументов на скользкие темы: поэзия, этика борьбы с вредителями, сроки полномочий чиновников... существуют ли люди, когда мы их не видим?
Раньше я была отличницей. Раньше я всё контролировала. Раньше я жила в погоне за превосходством. А сейчас я просто пытаюсь избежать катастрофы. Было бы чудесно, если бы я могла перестать постоянно подводить окружающих.
— Переключись на другой язык, — предлагает Марьям, будто я еще не изучила все пути к отступлению.
— Не могу. Расписание как черепичная крыша — всё идет внахлест.
Утренние тренировки. Дневные практики. Миллион других дел, на которые меня подписал Стэнфорд. И это должен быть год, когда я реализую свой спортивный потенциал. Если он у меня еще остался. Если он вообще когда-либо был.
Там, в средней школе в глухомани Миссури (я перестала поправлять Марьям), полдесятка тренеров первого дивизиона агрессивно толкались локтями, заманивая меня к себе. Еще бы: бывший юниор-олимпиец, член национальной сборной, призер чемпионата мира. Топовый новобранец. С шести лет каждый тренер пускал мне пыль в глаза: «Ты отлично справляешься, Ванди. Ты добьешься успеха. Ты наше будущее». Я купалась в этой лести, как блаженная полевка — пока не поступила в колледж, где меня быстро привели в чувство.
На самом деле я едва стояла на ногах.
Мой мозг, должно быть, решил сделать мне одолжение: у меня нет воспоминаний о тех тридцати секундах, что изменили мою жизнь. К счастью, всё записано на пленку — это произошло в финале NCAA. Запись даже идет с комментариями.
— А это Скарлетт Вандермеер из Стэнфорда, бронзовый призер Юниорской Олимпиады. Определенно, открытие сезона, она на грани нового рекорда на вышке. Была... до этого прыжка.
— Да, она пыталась выполнить внутренний прыжок в два с половиной сальто согнувшись. Утром на квалификации она сделала его безупречно, получив восьмерки и девятки. Но на этот раз что-то пошло не так при отталкивании.
Всегда подводят те, кому доверяешь больше всего.
— Да, прыжок явно не удался — судьи поставят нули. Но она к тому же вошла в воду под неправильным углом. Будем надеяться, она не пострадала.
На что мое тело ответило: «К черту надежду».
Это смешно в каком-то запредельно несмешном смысле. Я ясно помню ярость — на воду, на себя, на свое тело, — но совершенно не помню боли. Девушка на видео, которая хромает прочь от бассейна — это двойник, укравший мою оболочку. Длинная коса, мокрая на красном купальнике, принадлежит самозванке. Ямочки, когда она поджимает губы? Поразительное сходство. И почему щербинка между передними зубами точь-в-точь как моя? Камера безжалостно следует за ее шаткой походкой, пока тренер Сима с помощниками бегут на помощь.
