— О, да. Кое-какие фрагменты тут и там.
Кивком головы она приглашает меня следовать за ней и ведёт сквозь ряды книг в комнату в глубине библиотеки.
— Некоторые артефакты хранятся в музее, но большую часть исторической информации вы найдёте здесь.
— Артефакты?
— Со времён, когда это была плантация. Многие инструменты и личные вещи первоначального владельца были изъяты государством. Здесь есть книга, где перечислены некоторые из этих предметов.
С высокой полки с книгами в кожаных переплётах она достаёт одну из них и осторожно раскрывает на странице, напоминающей бухгалтерскую книгу, где перечислены предметы рядом с тем, что, полагаю, является их стоимостью.
— На этой полке вы найдёте почти всё, что ищете. А если выдвинете ящик позади себя, там лежат оригинальные чертежи дома.
— Спасибо.
— Вы не похожи на местную. Можно спросить, откуда у вас интерес к поместью Шарпантье?
— В основном просто любопытство.
— В наши дни местные не питают особого любопытства к старому поместью после того, что случилось.
Сложив руки перед собой, она вздыхает.
— Этот бедный дом оброс большим количеством призраков, чем роман Ширли Джексон.
— Вы знали доктора Пирса?
— На этом острове все знали доброго доктора.
Улыбка на её лице исчезает, сменяясь чем-то более серьёзным.
— Какая трагедия. То, во что он ввязался.
— Во что именно?
— По какой-то причине он заинтересовался оккультизмом. Этот человек приходил сюда несколько раз в неделю, запрашивая материалы по вуду, Пало Майомбе, Сантерии.
Сдвинув брови, она смотрит в сторону, словно теряясь в невидимых мыслях.
— Я помню последний раз, когда видела его живым. Он ворвался сюда в панике, отчаянно разыскивая определённую книгу, которой у нас просто не было. Его глаза были красными, под ними залегли ужасные тёмные круги, будто бедняга не спал днями. Совершенно растрёпанный.
— Вы помните, какую именно книгу он искал?
— Навскидку сейчас — нет. Простите.
— Ничего страшного. Насколько я понимаю, дом когда-то служил убежищем для рабов.
— Ах да. Гарсель Шарпантье была очень богатой вдовой. Очень бунтарской женщиной для своего времени, которая после смерти своего властного мужа отказалась от рабского труда на своей сахарной плантации в начале девятнадцатого века. Вместо этого она предложила рабочим возможность зарабатывать. Говорят, именно она спровоцировала восстание, приведшее к резне.
— Как?
— Другие рабы узнали об этом и потребовали того же.
— Она прятала многих рабов. У себя дома, верно?
— Да. Ходят слухи, что в том доме есть тайная комната.
Значит, это правда. Тайная комната существует.
— Вы случайно не знаете, где именно в доме спрятана эта комната?
— Боже правый, нет. Лично я бы и ногой не ступила в тот дом.
— Вы упомянули чертёж дома. Тайная комната была бы указана на чертежах?
— Боюсь, что нет. На самом деле это лишь предположение, что она вообще существует. Не уверена, что кто-то действительно видел эту тайную комнату. Многие здесь верят, что сам дом населяют души мёртвых. От этого у людей мурашки по коже. Единственными, кто жил в этом доме после Шарпантье, были чужаки. Люди, не знавшие его истории.
— Рабов ведь вырезали, верно?
— Да. Группа рабовладельцев выследила их. И сотворила с рабами и леди Шарпантье вещи, недостойные христиан.
— Её тоже убили?
— Да. Считается, что тех, кто устроил резню, одержал сам дьявол. Более того, в истории их называют Дьявольской Семёркой, поскольку охоту возглавляли главы семи разных семей. Истории о той резне также гласят, что одного из мужчин вытащили из дома и напоили до беспамятства, после чего он признался, что стал свидетелем чёрной мессы перед тем, как они ворвались в поместье Шарпантье.
— Чёрной мессы?
— Я не слишком разбираюсь в подобных ритуалах, но, похоже, это гораздо более тёмная версия католической мессы.
Нахмурив брови, она качает головой.
— Два самых чудовищных преступления, которые когда-либо видел этот остров. Оба произошли в том доме.
На мгновение она замолкает, задумавшись.
— В любом случае, всё, что вам нужно, должно быть здесь. Но если понадобится что-то ещё — просто дайте знать.
— Спасибо.
Следующие два часа я с головой погружаюсь в тексты и статьи о поместье Шарпантье, но большая часть моих исследований лишь подтверждает то, что уже рассказала библиотекарь. Ничего о тайной комнате или о том, где именно в доме могли скрываться рабы. Как она и говорила, дом принадлежал Гарсель Шарпантье вплоть до её убийства, а позже перешёл к дальнему родственнику, который сохранил его в семье как своего рода загородное поместье для последующих поколений. Следующим, кто действительно жил в этом доме, был мой отец, купивший его на аукционе.
Так и не почувствовав себя спокойнее, чем прежде, я откладываю исследования и благодарю библиотекаря по пути к своему грузовику.
Сумерки опускаются на остров, и одно я скажу точно об этом месте: закат над водой здесь — едва ли не самое захватывающее зрелище, которое я когда-либо видела. Я смотрю за защитное ограждение, туда, где ландшафт уходит вниз к верхушкам деревьев, открывая ясный вид на залив Вейё. Силуэты птиц, пролетающих над головой, создают почти идеальную картину, и я поспешно хватаю камеру с переднего сиденья, чтобы сделать несколько снимков перед возвращением домой.
Оранжевые и розовые оттенки неба растворяются в тенях древесных крон, пока я еду по Магнолия-лейн к заброшенному дому. Должна признать, мне не впервой спать на природе, но в этом месте есть какая-то тревожная тьма, особенно ночью.
Припарковавшись сбоку от дома, я беру камеру, внезапно сожалея о потере арбалета, и включаю фонарик из бардачка.
По пути внутрь царапающий звук заставляет меня резко остановиться, и я поворачиваюсь к его источнику.
На перилах крыльца, на противоположной стороне дома, сидит довольно крупная ворона.
И снова — как же мне сейчас не хватает моего арбалета.
Вместо этого я поднимаю камеру и делаю несколько снимков птицы. После дюжины или около того кадров я машу рукой в её сторону.
— Чего тебе надо? Кыш! Кыш!
Я наклоняюсь, чтобы поднять с земли маленький камень, но, когда выпрямляюсь, собираясь бросить его в птицу, её уже нет. Странно. Я даже не услышала хлопанья крыльев.
Я отбрасываю камень в сторону и вхожу в дом, на мгновение проводя лучом фонаря по тёмному коридору. Ползучее ощущение пробирается под кожу, пока я спешу к своему импровизированному лагерю, и включаю гораздо более яркий фонарь. Когда вся комната оживает в свете, щекочущее чувство на затылке утихает.
Подгоняемая любопытством, вскоре я оказываюсь на втором этаже, исследуя стены и полы комнат, но не нахожу никаких признаков прохода к входу в какую-либо тайную комнату.
Когда я спускаюсь по лестнице, странное ощущение на затылке заставляет меня остановиться, и я оборачиваюсь, проводя светом по главному балкону, который расходится в обе стороны к разным коридорам. И по коридору без двери, слегка смещённому от лестничной площадки, назначение которого совершенно ускользает от меня.
Всё ещё встревоженная этим, я поднимаю фонарь достаточно высоко, чтобы рассмотреть его с такого расстояния и под таким углом. И в этот момент одна странность привлекает моё внимание.
Сбитая с толку, я опускаю свет, затем поднимаю его снова.
Я делаю шаг назад, задаваясь вопросом, не начало ли у меня внезапно подводить зрение.
Там, где ещё минуту назад был коридор, теперь находится совершенно ровная поверхность стены с узорчатыми обоями, будто его вообще не существует. Крепко зажмурившись и снова открыв глаза, я не добиваюсь никаких изменений. Я поднимаюсь по лестнице к этому месту, останавливаясь там, где, как я помню, находился проход. С неуверенностью я протягиваю руку — и моя ладонь проходит прямо сквозь узорчатую поверхность. С судорожным вдохом я отскакиваю назад.
