— С днем рожде-е-ения, па-а-апа! С днем рожде-е-ения тебя-а-а!
После все же смотрю на него.
И вижу, как он улыбается. По-настоящему. Не той вежливой, дежурной полуулыбкой, которую он носит как часть делового костюма, не той осторожной, сдержанной, которую я видела в последний месяц. Нет. Он улыбается во все тридцать два — широко, открыто, почти мальчишески, и эта улыбка преображает его лицо так сильно, что я на мгновение забываю о торте в руках, о свечах, о песне, обо всем.
Морщинки у глаз, которые обычно делают его старше, сейчас делают его живым. Ямочка на левой щеке — я никогда раньше не замечала ямочку. Зубы — ровные, белые. И глаза — эти серые, обычно холодные глаза — сейчас теплые, мягкие, наполненные чем-то, от чего внутри у меня разливается жар, как от глотка горячего глинтвейна.
Я ставлю торт на стол, и огоньки свечей подрагивают от движения, бросая на его лицо пляшущие тени.
— Загадай желание! — Маша хватает его за руку, тянет к торту. — Быстрее, пока свечи не догорели! И не говори вслух, а то не сбудется!
— Маша, я же не пятилетний…
— Папа! Загадывай! Это важно!
Он смотрит на торт — на кривоватые коржи, на подтеки глазури, на буквы, где «С днем рожде» написано одним почерком, а «ния, папа!» — другим, на малиновое сердечко и голубику, на лягушко-розочки по краям, — и я вижу, как дрогнул его кадык. Сглотнул.
Потом он поднимает глаза на меня.
И я не могу отвести взгляд, хотя знаю, что нужно.
Он смотрит странно. Так, будто хочет что-то сказать, но не может, потому что рядом Маша, потому что свечи догорают, потому что некоторые вещи невозможно произнести вслух. В его взгляде — вопрос, просьба, нежность, боль, все одновременно, все перемешано, и я читаю в его глазах то, что боюсь прочитать.
Секунда. Всего секунда — но она длится целую вечность.
Он замирает, глядя на меня, и мне кажется, что в этот момент он загадывает свое желание. Не закрывая глаз, не отводя взгляда. Глядя прямо на меня.
Потом наклоняется к торту и задувает свечи — одним длинным выдохом, разом, как будто боится, что если будет дуть медленно, желание передумает отправляться в космос.
Кухня погружается в полумрак — только свет из коридора и отблеск вечернего города за панорамным окном. Маша хлопает в ладоши и включает верхний свет.
— Ура-а-а! Папа, тебе нравится? Мы с Женей сами делали! И Женя розочки делала, и буквы тоже Женя дописала, потому что у меня крем кончился, но все остальное — я! Сама!
Влад обнимает ее, поднимает, прижимает к себе. Маша обхватывает его шею руками, болтает ногами в воздухе.
— Спасибо, малыш, — говорит тихо, в ее макушку. — Это лучший торт в моей жизни.
— Правда?!
— Правда.
Он опускает ее на пол и поворачивается ко мне. Мы стоим по разные стороны стола.
— Я даже не заметил, когда ты пришла, — говорит, и в голосе — удивление, настоящее, не наигранное. — Был в кабинете, и…
— Маша меня впустила. Мы хотели закончить торт до того, как ты выйдешь.
Он кивает. Смотрит на меня — медленно, внимательно, от лица вниз и обратно, и я чувствую этот взгляд так отчетливо, будто он проводит кончиками пальцев по моей коже.
— Ты великолепно выглядишь, — говорит просто, без нажима, без подтекста, как констатацию факта. Небо голубое, вода мокрая, ты великолепно выглядишь…
И от этой простоты мне становится труднее, чем от любого комплимента, произнесенного с придыханием. Потому что он не пытается произвести впечатление, не играет, не флиртует. Он просто говорит то, что видит…
— Правда! — Маша встает рядом и оценивающе осматривает меня с ног до головы, как маленький модный критик. — Красное платье, красивое! И волосы! Женя, ты волосы завила?
— Немножко, — улыбаюсь, чувствуя, как горят щеки.
— Тебе идет, — Маша поворачивается к Владу. — Правда, пап? Женя красивая?
— Я уже сказал, — он отводит взгляд, и я замечаю, как уголки его губ подрагивают, сдерживая улыбку, а может быть, и что-то еще.
— Ну скажи еще раз!
— Маша.
— Ладно-ладно. Идемте есть! Я голодная!
32 глава
Стол накрыт в гостиной — красиво, празднично, с тканевыми салфетками, свечами в низких подсвечниках и посудой с красивыми золотыми кантиками. Повар приготовил поистине шикарный праздничный ужин, прежде чем уехать: запеченная утка с апельсинами, салат с рукколой и пармезаном, теплый хлеб с розмарином, пюре из батата. Все выглядит как фотография из кулинарного журнала, и я ловлю себя на мысли, что чувствую себя здесь немного чужой.
Влад достает вино — красное, с этикеткой, которую я не могу прочитать, потому что она на итальянском, — и разливает по бокалам. Мне наливает немного, и ставит бокал ближе к моей руке, не рядом, а именно ближе, так, чтобы мне было удобно. Маленький жест, незаметный, но я замечаю. Замечаю все, что он делает, и ненавижу себя за это.
Маше достается виноградный сок в таком же бокале, и она поднимает его важно, по-взрослому.
— За папу! Чтобы ему было сто лет!
— Спасибо за пожелание, — Влад усмехается. — Хотя к ста годам я предпочел бы уже быть на покое.
— Ты будешь красивым и крутым даже в сто лет! — Маша фыркает и чокается с нами, расплескивая чуть сок на салфетку.
Мы пьем. Вино — мягкое, бархатное, с нотами чего-то ягодного и теплого. Оно согревает горло, и я делаю еще глоток, потому что мне нужно расслабиться, и я не хочу весь вечер чувствовать это напряжение.
Ужин получается… хорошим. По-настоящему хорошим, и это пугает меня больше, чем любая неловкость. Потому что неловкость — это понятно, это защита, это напоминание, что я здесь временно, что я просто няня на дне рождения работодателя. А вот когда хорошо — когда разговор течет легко, когда Маша рассказывает смешные истории из школы, а Влад комментирует с таким мягким юмором, что я не могу сдержать смех, когда мы спорим о фильмах, о книгах, о том, можно ли есть ананасы с пиццей, — когда вот так хорошо, мне хочется забыть обо всех стенах и границах и просто быть здесь… Всегда…
Маша пересказывает школьный спектакль, в котором она играла дерево, и Влад подтверждает, что был на спектакле, и что Маша была лучшим деревом, которое он когда-либо видел.
— Я не просто дерево! — возмущается Маша. — Я дуб! Дуб — это серьезно! Я стояла в самом центре!
— Прости. Лучший дуб, — поправляется он, и по его губам скользит та самая улыбка, от которой у меня теплеет в груди.
Я смотрю на них — на Машу, которая размахивает вилкой, рассказывая, как мальчик Дима, игравший ветер, случайно сдернул с нее бумажную крону, и на Влада, который слушает с выражением абсолютного внимания на лице, — и думаю, что вот оно. Вот то, от чего я страдала три месяца. Не от боли, не от обиды даже. Вот от этого ощущения, что я снована своем месте… Что мне здесь хорошо. Что этот стол, эти люди, этот Машин смех — это то, к чему я хочу возвращаться каждый вечер.
Это и есть самое страшное.
Разве это возможно…
Второй бокал вина я пью медленнее, растягивая каждый глоток, чтобы не потерять голову. Влад подливает себе, не спрашивая, и я замечаю, что он тоже пьет немного — следит за собой, контролирует.
После утки Маша торжественно вносит торт — уже без свечей, просто так, для красоты, — и мы режем его на кривые куски, потому что орудует ножом Маша и мы ей только помогаем.
— Вкусно! — заявляет Маша, набивая полный рот. — Правда, пап?
— Очень, — Влад пробует, и я вижу, что он не притворяется. Торт действительно получился неплохим, несмотря на все приключения с ним.
— Женя, правда вкусно?
— Правда. Особенно буквы. «С днем рожде» — самая вкусная часть.
Влад фыркает в салфетку, и на секунду наши глаза встречаются. В его взгляде столько тепла, столько благодарности, что мне приходится отвести глаза первой, потому что иначе я сделаю что-то глупое. Потянусь к нему, возьму за руку, скажу то, что не имею права говорить.
Маша доедает второй кусок торта и тянется к телефону, который лежит рядом с тарелкой.
