Запонки из белого золота с гравировкой. Там, на столе, наверняка есть часы, которые стоят как моя квартира. И кто-то — партнер, друг, деловой знакомый — даже не задумывался о цене, просто позвонил ассистенту и сказал: «Подберите что-нибудь для Влада».
А я вчера стояла у витрины, считала цифры на ценнике…
— Женя, ну ты идешь?! — Маша дергает меня за руку.
— Иду, иду.
Прячу пакет в сумочку. Подарю потом. Или вообще не подарю — скажу, что забыла, что не успела выбрать, что…
Нет. Хватит. Я выбрала этот подарок с любовью. Он не про деньги. Он про то, что я думала о нем. Что представляла, как эти запонки будут смотреться на его манжетах. Что трогала их в магазине и думала о его руках…
Кухня выглядит так, будто здесь произошел кондитерский взрыв. Мука — на столешнице, на полу, на стульях. Миски с остатками теста и крема выстроились шеренгой у мойки. Пакет с ягодами — надорванный, из него выкатились несколько малинок и лежат на полу маленькими красными шариками. Кондитерские мешки — два использованных и один девственно чистый — разбросаны на столе. И посередине всего этого хаоса, на большой стеклянной подставке, стоит торт.
Он... прекрасен. По-своему, по-детски, неуклюже прекрасен. Два коржа — слегка кривоватых, но пропитанных кремом щедро, от души. Сверху — белая глазурь, нанесенная с энтузиазмом, но без особой ровности, с подтеками по бокам. И на самом верху, шоколадными буквами, написано «С днем рожде» — и дальше пустота, потому что, видимо, крем закончился на букве «е».
— Видишь? — Маша указывает на торт с гордостью художника, представляющего публике свой магнум опус. — Осталось только дописать «ния, папа» и ягодки сверху. И по краям тоже крем, повар сказал, как уходил, что нужно по краям, типа розочками, но у меня розочки получаются как… как…
— Как кляксы?
— Хуже! Как лягушки! Плоские такие и зеленые, потому что я случайно зеленый краситель туда капнула…
Я смеюсь — громко, свободно, так, как давно не смеялась. Снимаю пальто, закатываю рукава платья, мою руки.
— Так. Показывай, что у нас есть.
— Вот крем, вот мешок, вот насадка для розочек, — она выкладывает все передо мной, как хирургическая сестра перед операцией. — И вот ягоды, только малина немножко помялась, потому что я на нее села. Случайно.
— Ты села на малину?
— Она была на стуле! А я не посмотрела!
— Ладно, — я заглядываю в миску с кремом. Его осталось мало, Маша права. — Давай сначала допишем надпись. У тебя есть еще шоколад?
— В холодильнике! Вот этот, горький.
Я ломаю шоколад, растапливаю на водяной бане, а Маша убегает мыться, а уже переодетая Маша сидит на табуретке рядом и болтает ногами. Она рассказывает, как они с поваром начинали печь этот торт утром, как первый корж сгорел и пришлось делать заново.
Шоколад растаял. Я наполняю им кондитерский мешок, примериваюсь к торту.
— «Ния, папа»? — уточняю.
— Да! И восклицательный знак! И сердечко, если поместится!
Вывожу буквы осторожно, стараясь попасть в размер и стиль того, что уже написала Маша. Получается не идеально — мои буквы ровнее и мельче, чем ее, — но Маша одобрительно кивает.
— Отлично! Теперь ягодки!
Мы укладываем малину и голубику по краю торта — Маша кладет одну ягодку на торт, две — себе в рот. Я делаю вид, что не замечаю.
— А крем по бокам? — спрашиваю.
— Розочками! Обязательно розочками!
Беру кондитерский мешок с белым кремом, насадку-звездочку, и начинаю выдавливать розочки по нижнему краю торта. Получается... ну, получается лучше, чем «лягушки», но до профессиональной кондитерской мне далеко.
— Красиво, — Маша смотрит, затаив дыхание. — Ты умеешь все на свете.
— Далеко не все, солнце.
— Все-все. И готовить, и рисовать, и придумывать истории, и косички заплетать, и вот теперь — розочки делать.
— Маш, а папа знает про торт? И почему повар ушел раньше?
— Не-а! Это сюрприз! — она прижимает палец к губам и тут же облизывает его, потому что на пальце был крем. — Он с утра в кабинете сидит, к нему приходили какие-то дяди с подарками, а потом один дядя остался и они разговаривают. Долго уже. Андрей сказал, что это важный деловой разговор, и мы не должны мешать… А повар все сделал и папа его отпустил, а я взрослая и сама справилась с тортом! Ну, почти…
— В день рождения — деловой разговор?
Маша пожимает плечами с видом ребенка, давно привыкшего к тому, что папин мир работает по другим правилам.
— Он всегда работает. Даже когда не работает — все равно работает. Только когда со мной — не работает. И когда ты рядом — тоже.
Я замираю с мешком крема в руке.
— Что?
— Ну, когда ты приходишь, он телефон убирает. И ноутбук закрывает. Я заметила.
Она говорит это между делом, раскладывая голубику, и даже не подозревает, какой эффект ее слова оказывают на мое сердцебиение.
Он убирает телефон, когда я прихожу. Закрывает ноутбук. Человек, который работает всегда, — перестает работать, когда я рядом.
— Давай еще розочек, — говорю, чтобы занять рот чем-то, кроме глупой, расплывающейся улыбки. — Вот тут, по верхнему краю.
— И сердечко! Из ягод! Посередине! Рядом с надписью!
— Маша, там уже нет места...
— Тогда маленькое сердечко! Вот такусенькое! — она показывает пальцами размер горошины.
— Ладно.
Выкладываю из малинок крошечное сердечко рядом с восклицательным знаком. Маша одобряет.
И в этот момент я слышу, как где-то в глубине квартиры открывается дверь кабинета, и низкий голос — его голос — говорит кому-то:
— Спасибо, что заехал. Ценю.
Шаги по коридору. Два голоса — один его, второй незнакомый.
Сердце подпрыгивает к горлу.
Маша широко улыбается, хватает торт обеими руками — я едва успеваю подхватить подставку — и шепчет:
— Свечи! Быстро!
31 глава
Женя
— Свечи! — шепотом кричит Маша. — Где свечи?!
— В пакете, на подоконнике.
Она бросается к подоконнику, роется в пакете, достает свечи — тонкие, витые, золотистые. Я купила их вчера, вместе с запонками, в последний момент схватила у кассы, подумав, что на торте обязательно должны быть свечи, иначе какой это день рождения?
Маша втыкает свечи, одну за другой, старательно распределяя их по кругу, высунув от усердия кончик языка. Я поправляю две, которые вошли слишком глубоко и утонули в креме, и в последний момент добавляю еще одну — в самый центр, рядом с малиновым сердечком.
— Готово? — спрашиваю.
— Готово! — Маша оглядывает торт с видом полководца, осматривающего войска перед битвой. — Теперь зажигаем и несем!
— Подождем, пока он вернется.
Мы стоим на кухне и прислушиваемся. Входная дверь закрывается — щелчок замка, тихий и отчетливый в вечерней тишине квартиры. Шаги — его шаги, тяжелые, уверенные — по коридору. В сторону гостиной.
— Сейчас! — Маша подпрыгивает на месте. — Зажигай!
Я щелкаю зажигалкой — руки чуть подрагивают, и первая свеча загорается только с третьей попытки. Но дальше дело идет быстрее, огоньки вспыхивают один за другим, и через несколько секунд торт мерцает теплым золотистым светом, отбрасывая мягкие тени на стены кухни.
— Красиво, — выдыхает Маша, и глаза у нее становятся огромными, отражая маленькие пламена.
— Пойдем, — поднимаю подставку с тортом, несу перед собой осторожно.
Маша забегает вперед, распахивает дверь в гостиную.
Влад стоит у стола, спиной к нам, листая что-то в телефоне. Он успел переодеться — или, может быть, был так одет весь день: темно-серая рубашка с закатанными до локтей рукавами, черные брюки, босые ноги на паркете. Волосы слегка растрепаны, и это так непохоже на обычного Влада, всегда вылизанного до последней пряди, что у меня на секунду перехватывает дыхание.
Он слышит нас, оборачивается — и мы с Машей начинаем петь.
— С днем рожде-е-ения тебя-а-а! С днем рожде-е-ения тебя-а-а!
Маша поет громко, восторженно, слегка мимо нот и абсолютно счастливо. Я подхватываю вторым голосом, стараясь не смотреть на Влада, потому что если я посмотрю — собьюсь, забуду слова, забуду, как дышать.
