— О! Мне Лерка звонит! Пап, я пойду, вы тут сидите! — она подскакивает, прижимая телефон к уху. — Алло! Лер! Ты не поверишь, я торт испекла!
Она уже бежит из гостиной, забыв снять салфетку с колен — та волочится за ней по полу, пока не отцепляется и остается лежать посреди коридора.
— Да-да, сама! Ну, почти сама! Там розочки, и ягоды, и буквы, и сердечко! Лерка, ты должна это видеть, сейчас фотку скину!
Голос удаляется вверх по лестнице, потом хлопает дверь ее комнаты, и в гостиной становится тихо.
Очень тихо.
Свечи в подсвечниках потрескивают, отбрасывая мягкие теплые блики на стены, на остатки ужина, на его руки, сложенные на столе. За панорамным окном — ночной город, россыпь огней, далекие фары на проспекте.
Мы одни.
Я чувствую, как воздух между нами меняет плотность — тяжелеет, густеет, наполняется чем-то, чему я не хочу давать названия. Перевожу взгляд на свой бокал, на остатки вина, на пятно от соуса на скатерти — куда угодно, только не на него.
— Женя.
Его голос — негромкий, спокойный — заполняет тишину целиком.
— М?
— Я рад, что ты пришла.
— Маша очень старалась с тортом, и очень просила меня прийти… — говорю, потому что мне нужно перенаправить разговор, перевести на безопасную территорию, пока я еще могу.
— Я не про торт. И не про Машу.
Конечно, не про это. Я знаю.
Молчу. Верчу ножку бокала между пальцами.
И тогда он делает то, от чего весь мой выстроенный за эти месяцы самоконтроль трещит по швам.
Он протягивает руку через стол и накрывает мою ладонь своей.
Его рука теплая, сухая, большая — мои пальцы полностью скрываются под его ладонью, и я чувствую, как бешено колотится пульс у меня на запястье, прямо под его пальцами, и он наверняка тоже чувствует, и от этого мне становится еще хуже. Или лучше. Грань между «хуже» и «лучше» давно стерлась.
Я поднимаю глаза.
Он смотрит на меня спокойно, без того голодного, больного выражения, которое я видела тогда, у двери. Сейчас в его взгляде — нежность какая-то. Принятие. Что-то похожее на смирение, но не холодное, а теплое, как его рука на моей.
— Спасибо, — говорит. — За сегодня.
— Это всего лишь вежливость… Я сама хотела прийти, если честно, — мой голос звучит хрипло.
— Хорошо, вежливость… — соглашается, и уголки его губ приподнимаются.
Я не убираю руку.
Я должна убрать руку. Должна мягко высвободить пальцы, улыбнуться вежливо, сказать что-нибудь нейтральное. Должна вспомнить, что у меня «кто-то есть», что между нами — профессиональные отношения, что он — работодатель, а я — няня, и точка.
Но не убираю.
Его большой палец чуть двигается — медленно, почти незаметно — поглаживает тыльную сторону моей ладони. Одно касание, легкое. И от этого микроскопического движения по моей руке, вверх к плечу, по шее до самого затылка прокатывается волна мурашек, такая сильная, что я невольно втягиваю воздух сквозь зубы.
Он замирает. Убирает палец. Но руку не отнимает.
Мы сидим так — ладонь к ладони, через стол, среди грязных тарелок и остатков торта, — и молчим, и это молчание говорит громче, чем все слова, которые мы боимся произнести.
И тут я вспоминаю.
— Подарок! — вскакиваю так резко, что его рука повисает в воздухе. — Я... подожди. Подожди секунду.
Он смотрит с удивлением, но я уже бегу в прихожую — стук каблуков по паркету, сердце колотится, и не потому что я бегу, а потому что его пальцы до сих пор чувствуются на моей коже.
Хватаю его из сумки и возвращаюсь в гостиную, стараясь идти медленнее, увереннее, но получается все равно суетливо, потому что я нервничаю, и ничего не могу с этим поделать.
— Вот, — протягиваю ему пакет и тут же отпускаю, словно он обжигает. — Это тебе. С днем рождения.
Влад берет пакет. Он маленький в его руках — ладони большие, пальцы длинные, — и рядом с теми коробками на столе у стены мой подарок выглядит именно так, как я боялась. Крошечным. Скромным.
Я стою перед ним и чувствую, как предательский жар ползет по шее к щекам, и мне хочется провалиться, исчезнуть, отмотать время назад и купить что-нибудь попроще — бутылку вина, книгу, шарф, — что-нибудь, что не обнажало бы так очевидно мои чувства.
Потому что запонки — это личное. Это слишком личное. Это вещь, которую он будет носить на себе, на своих запястьях, каждый день, и каждый раз, застегивая их, будет вспоминать, кто подарил, и…
Господи, зачем я это купила.
— Он, может быть, не такой… дорогой… Как ты привык… — начинаю и осекаюсь, потому что голос звучит извиняющимся, а я не хочу извиняться. Не хочу оправдываться. Я выбрала этот подарок с любовью, и если его не хватает — значит, не хватает и моих чувств, а это уже другая история.
Выдыхаю. Начинаю заново.
— Он, наверное, не такой дорогой и шикарный, как то, что тебе дарят обычно, — говорю ровнее, глядя ему в глаза. — Но я подумала, что это подходящий подарок. Для тебя.
Влад смотрит на меня — долго, внимательно, так, будто мои слова для него важнее того, что лежит в пакете. Потом опускает взгляд и развязывает ленту.
Он открывает коробочку.
Запонки лежат на атласной подложке — белое золото мерцает в свете свечей, гравировка-лабиринт отбрасывает тонкие тени.
Он молчит.
Молчит так долго, что я начинаю паниковать. Не понравилось. Безвкусица. Он привык к другому, к брендам, которые я не могу выговорить, к вещам, которые стоят как квартира, к подаркам от людей его круга, а я...
— Женя… — голос тихий. Севший.
Он поднимает голову, и я вижу его лицо, и паника умирает, потому что на этом лице — не разочарование. Не вежливая благодарность. Не снисходительная улыбка человека, получившего безделушку.
Что-то между потрясением и нежностью. Между болью и благодарностью. Между «я не заслуживаю» и «я никогда этого не забуду».
Он берет одну запонку из коробки. Поворачивает в пальцах. Проводит большим пальцем по гравировке — по лабиринту, по тем переплетенным линиям, которые я выбрала, потому что они напоминали мне о нас: запутанных, потерянных, ищущих выход друг к другу…
— Спасибо, — говорит, и это «спасибо» звучит совсем не так, как все «спасибо», которые я от него слышала. Оно звучит как «останься». Как «прости». Как «я не знаю, как сказать то, что хочу сказать, поэтому говорю спасибо и надеюсь, что ты слышишь остальное».
Я слышу.
Господи, я все вижу и слышу.
33 глава
Женя
Маша возвращается через пятнадцать минут — раскрасневшаяся, с телефоном в одной руке и недоеденным куском торта в другой, который она, оказывается, утащила с собой наверх.
— Лерка сказала, что торт выглядит профессионально! — заявляет она, плюхаясь обратно на стул. — Я ей фотку отправила, и она такая: «Вау!» А потом я ей отправила фотку, где крем потек сбоку, и она такая: «Ну ладно, почти профессионально».
— Это и правда лучший торт в мире, дорогая, — Влад откидывается на спинку стула, и я замечаю, что он расслабился. По-настоящему расслабился — плечи опущены, руки свободно лежат на подлокотниках, и нет этой вечной напряженной линии челюсти, которую я привыкла видеть. Вино, наверное, расслабило. Или вечер. Или то, что мы оба решили на время забыть обо всем, что стоит между нами, и просто побыть здесь.
— Пап, а можно я еще один кусок съем?
— Маша, ты только что доела второй.
— Но он маленький был!
— Он был огромный. Ты сама отрезала.
— Это потому что нож соскользнул! Я хотела маленький!
Влад смотрит на меня с выражением «ты видишь, с чем я живу каждый день?», и я не выдерживаю — улыбаюсь, прикрывая рот ладонью, потому что Маша не должна видеть, что мы заодно.
— Полкусочка же можно еще, думаю, — говорю.
— Женя! — Маша смотрит на меня с восторгом человека, обнаружившего союзника в стане врага. — Слышал, папа? Женя разрешила!
— Женя разрешила полкусочка. Я слышал.
Он отрезает ей тонкий ломтик, и Маша принимает его с видом победительницы, хотя ломтик раза в три меньше того, на что она рассчитывала. Но спорить не решается, потому что понимает, что и это — уступка.
