Он снова вбивается внутрь, вышибая из меня остатки самообладания. Все мое тело сжимается вокруг него.
— О, милая. Уже? Только от этого?
Несколько сокращений. Его низкий смех. Ему удается пройти глубже — там нет места, но он создает его.
— Лукас, — выдыхаю я.
— Знаю, малышка. — Его голос напряжен. Он наклоняется, чтобы поцеловать меня, жадно и грязно. — Что я сказал, Скарлетт? Глубокий вдох.
Не думаю, что он вообще входит полностью, но он начинает толкаться. Я не знаю, что мне нравится больше. Его громкий выдох над ухом или ритм, неспешный, но целенаправленный. Мне хочется коснуться его, вонзить ногти в плечи, но он держит мои запястья над головой.
Я кончаю вот так, медленными сокращениями — так хорошо, что почти больно. Но он любит диктовать условия. Он целует, а затем слизывает слезу, скатившуюся из моего глаза, говорит, как чертовски узко и хорошо ему во мне.
— Еще немного. Ты должна принять еще чуть-чуть, ладно?
И затем он оказывается немыслимо глубоко, я выгибаю грудь и кончаю снова. В голове слышится музыка. Голоса. Колокола. Вот только они не у меня в голове.
— Кошмарный тайминг, — стонет Лукас, прежде чем прикусить мою ключицу. — Приперлись домой, когда у меня лучший трах в жизни.
Его соседи. Вернулись с вечеринки. Неужели мы остановимся? Боже, нет. Я ною.
— Сможешь потише?
Лжи он не поверит, поэтому я качаю головой. Его губы трогает улыбка.
— Придется научить тебя кончать потише, Скарлетт. А пока…
Его рука зажимает мне рот, и сознание плывет.
— Сейчас я трахну тебя по-настоящему, ладно? До самого конца.
Я киваю, в глазах молящее «да». Он издает шипение чистого удовольствия, такого глубокого, что у меня дрожат ноги.
— Я знал, что ты сможешь, — рычит он мне в ухо, и этого достаточно, чтобы я снова кончила.
Один мощный толчок, его мышцы напрягаются, он замирает. Лицо искажается. Когда он кончает, он отпускает мои запястья и подгребает меня под себя, шепча что-то не по-английски — кроме моего имени.
Кажется, проходят столетия, прежде чем сердцебиение приходит в норму. Слышно, как Хасан и Кайл разговаривают в коридоре. Я зарываюсь лицом в Лукаса. Я могла бы уснуть. Могла бы остаться здесь навсегда. Когда он наконец приподнимается на руках, он выглядит таким же потрясенным.
— Порядок? — спрашивает он хрипло.
Я просто тянусь к нему, касаюсь лица и жду, пока он не прижмется горячим поцелуем к моей ладони. Когда он выходит из меня, становится немного больно. Лукас замечает это.
— Расслабься. — Он наклоняется, чтобы нежно поцеловать меня в живот. — Глубокий вдох.
К его комнате примыкает ванная. Он возвращается с влажной салфеткой и вытирает мне щеки. Они горят, липкие от слез. Он осторожно разводит мои ноги, но я все равно морщусь. Он успокаивает меня негромким иностранным словом. Он смотрит и смотрит, а затем снова сводит мои ноги вместе, будто пытаясь удержать увиденное внутри.
— Останешься на ночь? — шепчет он. На этот раз — просьба.
— Я бы хотела, да.
Он почти улыбается. Так просто — юркнуть под одеяло, уткнуться лицом в его шею. Он вжимает меня в себя, будто ему нужно держать меня так же сильно, как мне нужно, чтобы меня держали.
Мне стоит сходить в туалет. Ванная прямо здесь. Но здесь, с Лукасом, так тепло. Я могла бы провести исследование на тему связи секса и инфекций… И через несколько минут, в самый разгар планирования научной работы, я засыпаю.
ГЛАВА 36
Что-то меня разбудило. Не знаю что, но звук явно пришел извне, потому что стоило открыть глаза, как я почувствовала: Лукас зашевелился. Его горячее тело медленно скользнуло по моему под одеялом.
Я прижалась к нему. Он обхватил меня, тяжелый и мощный, будто я была подушкой или любимой мягкой игрушкой — просто вещью для удобства, средством для крепкого сна. Закинул ногу на мои, прижался горячей грудью к позвоночнику, вжимая правую половину моего тела в матрас. Даже во сне он намертво вцепился в мою талию, так что вдохнуть полной грудью было невозможно. Не помню, чтобы я когда-либо была так близка с кем-то. Объективно говоря, мне неудобно, жарко, и меня едва не раздавили.
И мне это чертовски нравится.
Настолько, что первая здравая мысль — о Пен: когда, как и почему она согласилась его отдать?
Лукас начал просыпаться. Поцеловал в изгиб шеи — щекотно и нежно. «Следы от щетины», — подумала я. Он оставил их вчера повсюду, и с этим придется что-то делать, прежде чем меня увидят в купальнике. Впрочем, это будет только через сутки.
— Ты всегда так вкусно пахнешь, — пробормотал он. Низкий голос заурчал в его груди, отдаваясь в моих костях. Он глубоко вдохнул, не ослабляя хватки.
Скорее наоборот.
— Я пахну тобой, — я чувствовала себя совершенно обессиленной. Ленивой, будто очнулась после вековой спячки. — И тем, чем мы занимались.
— О том и речь, — он снова нежно ткнулся носом в шею. Руки на торсе скрестились, сжались сильнее, выбивая из легких остатки воздуха. — Ты всегда так брыкаешься во сне?
— Я брыкаюсь?
Я почувствовала, как он кивнул, прижавшись к затылку, затем последовал легкий поцелуй и скрежет зубов.
— Пришлось тебя усмирить, — пробормотал он.
— Понятия не имела, — Джош никогда об этом не говорил. — Хотя это объясняет, в каком состоянии по утрам моя кровать.
Я попыталась повернуться. Лукас не позволил, но я почувствовала, какой он твердый и горячий там, где его бедра касались моих ягодиц. Он не выглядел нетерпеливым — в том, как он меня держал, не было ничего, кроме объятий, но... Будет ли у нас снова секс? Хочу ли я этого?
Да. Бесспорно, да.
Но сперва нужно привести себя в порядок.
— Можно мне в дамскую комнату? — шутливо спросила я.
Он сделал вид, что раздумывает.
— Если так уж приспичило, — отозвался он напускным ворчливым басом. Я рассмеялась, он снова поцеловал меня в щеку и после слишком долгой паузы наконец отпустил.
Я села на край кровати, спиной к нему, и...
Ой.
Я сжала простыни в кулаках. Больно. Резкая боль прямо за пупком и там, где бедра переходят в живот. Мышцы работали слишком долго и тяжело.
Я постаралась скрыть хромоту и закрыла за собой дверь, чувствуя, как горят щеки. Меньше всего мне хотелось бы, чтобы в следующий раз Лукас решил сдерживаться. Мне нужно, чтобы он не давал мне пощады и не колебался. Но когда я увидела свое обнаженное тело в зеркале, у меня перехватило дыхание. Я проследила карту нашей бурной ночи на своей коже, словно это был маршрут паломничества: красные пятна от щетины, синеватые следы на левой груди, фиолетовая «монета», расцветающая на тазовой кости. Губы — искусанные и припухшие.
Разбита.
Я выгляжу абсолютно разбитой. Словно я — вещь, принадлежащая Лукасу; то, с чем он обращался грубо и властно; то, что использовали именно так, как я просила в том чертовом списке. Не больше и не меньше. Доведена до предела — и точка.
В животе расцвело теплое удовлетворение. Вот оно — чувство, за которым я гналась. Не просто оргазмы и удовольствие, а ощущение совместимости. Мои потребности, удовлетворенные Лукасом. Мы подходим друг другу. Облегчение от того, что мои желания дополняют чьи-то еще, почти ошеломило меня.
Собравшись с духом, я вышла и обнаружила Лукаса прямо за дверью, прислонившимся к стене. Он надел серые джоггеры, в одной руке держал стакан воды, в другой — капсулу.
Я узнала ее сразу — десятилетия мышечной боли научили: адвил.
Так себе попытка что-то от него скрыть.
Я молча проглотила таблетку. Он смотрел на мое нагое тело, на то, что он со мной сделал, как на какую-то олимпийскую медаль. Голодно, гордо, нетерпеливо. И еще что-то, чего я не могла разобрать в его пристальном взгляде.
Его рука поднялась, чтобы коснуться синяка на груди.
— Сейчас ты сделаешь раскаянный вид и скажешь «прости»? — безучастно спросила я. А на самом деле мне было страшно. Что, если он жалеет? Что, если я для него — «чересчур»?
