— Помнишь, что ты спросила меня раньше?
— Я не... — выдавила я и замолчала. Но отвечать не требовалось. Его ладонь накрыла мне рот, и я застонала в нее. Голова кружилась. Мне хотелось большего.
— Я вошел в твою комнату, ты посмотрела на меня и спросила...
Хватка ослабла, и я жадно глотнула воздух. — Я не знаю. Не помню.
— Ты спросила, пришел ли я трахнуть тебя из жалости, — прошептал он мне на ухо. Его гнев пугал. — И я спустил это на тормозах, потому что, хоть ты и считаешь меня злым... — Его пальцы больно ущипнули мой сосок, и внизу живота всё сжалось от жара. — На самом деле я добрый, Скарлетт. И тебе тогда было хреново. Но сейчас... — Видимо, он расстегнул ширинку, потому что я почувствовала обжигающую плоть у себя на пояснице. — Вот это, — он качнул бедрами, — похоже на секс из жалости?
— Нет.
Его рука скользнула по бедру вниз, мягко очерчивая вход. — Посмотри на себя. Вся течешь. Обожаю это. — Он прикусил кожу на моей челюсти, а затем...
Хлесткий звук удара эхом раздался в раздевалке. Его ладонь опустилась на мою ягодицу. Лукас низко, гортанно рыкнул. В голове стало абсолютно пусто.
— Что ты должна сделать, если захочешь, чтобы я остановился, малышка?
Меня трясло. Кожа горела, боль и удовольствие смешивались в одно целое. Он разминал мягкую плоть, и я... я думала, что знаю, что такое возбуждение, но я понятия не имела.
— Скарлетт. — Еще один шлепок, слабее. Чтобы привлечь внимание. — Что ты должна сделать?
— Я... я должна сказать «стоп».
— Хорошая девочка. Мне остановиться?
Я замотала головой так, будто от этого зависела моя жизнь. Ладонь опустилась снова, и я перестала соображать. Было чертовски хорошо чувствовать этот ожог. Это извращенное, пьянящее чувство — знать, что сейчас я для Лукаса центр вселенной.
— Я трахаю тебя не из жалости. Но почему я это делаю, Скарлетт?
Шлепок. — П-потому что...
Его зубы снова царапнули мою челюсть. Шлепок. Почти целомудренный поцелуй в щеку. Шлепок.
— Ты ведь не знаешь, правда?
Его пальцы раздвинули складки. — Господи... — Его член пульсировал у моего бедра, и я не выдержала. — Пожалуйста, — взмолилась я.
— Пожалуйста — что? Ты ведь готова кончить прямо сейчас, да? Только от того, что я играю с твоими сосками и задницей. Хочешь, чтобы я был грубым?
Я неистово закивала.
— М-м-м. — Его палец скользнул внутрь. — Еще нет, милая. Не раньше, чем я окажусь в тебе наполовину. Почему я тебя трахаю?
Я не знала. Всхлипнула, на глазах выступили слезы.
— Я ударю тебя еще раз. Один раз, и я войду. Идет?
— Идет.
Этот удар был самым сильным, и я заплакала от того, насколько это было правильно и идеально. Его огромные ладони обхватили мои ягодицы, медленно массируя их. Боль уходила, сменяясь новым желанием. Его большой палец скользнул между ними, на мгновение прижавшись к самому входу. Он почувствовал мое напряжение и услышал испуганный вздох.
— В следующий раз — только на кровати, — бросил он через плечо. Это был не вопрос. Он просто ставил меня перед фактом, распоряжаясь моим телом.
— Пожалуйста.
— Что «пожалуйста»?
— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста...
— Не раньше, чем скажешь мне, почему я это делаю.
Слезы катились по щекам. Я пыталась задвигаться, но он намертво зафиксировал мои бедра. — Я не знаю! Не знаю, но мне нужно... — Я несла какую-то чушь, но не могла остановиться.
Лукас пробормотал что-то на шведском — раздраженно и обреченно, а затем я почувствовала его у себя между ног. Он был слишком крупным. Я выдохнула с облегчением.
Он вошел совсем чуть-чуть. Я вцепилась в край скамьи, чтобы не кончить сразу.
— Я трахаю тебя... — Толчок глубже.
— Потому что... — Еще глубже.
— Это всё, чего я хочу...
— Еще.
— С той самой секунды, как просыпаюсь.
Он попал в точку, и... я надеялась, что он вошел хотя бы наполовину, потому что меня уже накрывало. Тело затрепетало, сжимая его. Это было так интенсивно, что я почти не услышала, что он прошептал мне на ухо:
— Я трахаю тебя потому, что ты — самое идеальное, что я когда-либо чувствовал, Скарлетт.
Последнее, что я увидела перед тем, как закрыть глаза, был шкафчик Пен. Ее имя, выведенное белым и зеленым на фоне алого металла.
ГЛАВА 43
На следующее утро, когда я пытаюсь снова прыгнуть из передней стойки с трамплина, мой корпус скручивается в какое-то корявое непотребство, сулящее конец карьеры.
Игра «Угадай, какой прыжок выдаст тело Скарлетт вместо положенного» стала регулярной рубрикой на моих тренировках, но в этот раз я не ожидала провала. Я настолько в ярости от того, что опять всё запорола, что вдыхаю добрый литр хлорки.
— Бля-я-я-я-ять! — ору я под водой. Милые, почти мультяшные пузырьки, вылетающие изо рта, только подливают масла в огонь моей ярости.
Но когда я всплываю — кашляющая, чихающая и в целом жалкая, — на меня никто не обращает внимания. Тренер Сима проводит разминку с Пен. Ассистенты сосредоточены на близнецах, тренирующихся на метровом трамплине. В мою сторону — ни взгляда. И если честно... с чего бы им смотреть? «Поздравляем с тысячным промахом, Ванди! Вот тебе торт из мангольда и анчоусов!»
Подозреваю, что планку ожиданий в отношении меня окончательно опустили. В конце концов, я не сказала тренеру, что сегодня в два часа ночи мне удался прыжок из передней стойки. — О, это потрясающе, Скарлетт! А в каком бассейне это произошло? — неминуемо спросит он. И мне придется либо подставлять Лукаса, либо притворяться завсегдатаем общественного бассейна Пало-Альто.
Но это ведь неважно, правда? Речь не о том, что думают другие. Важно то, что я чувствую по поводу собственных ошибок, и вот тут я ощущаю нечто новое. Я уже не так подавлена, как раньше. Я... настроена по-боевому. Решительно. Я готова с этим покончить.
Прошлая ночь не исцелила мой психологический блок, но я избавилась от части своего бессилия, и это кажется победой не меньше, чем выигрыш в лотерею.
Я подумываю написать Лукасу, сообщить об этом новом этапе моего пути к выздоровлению. Кажется, его завораживает устройство моего слегка дефектного мозга — может, он планирует податься в психиатрию? Но он сейчас в самолете, на высоте десяти тысяч метров где-то над Эйфелевой башней, с нейросетью, небрежно набросанной на тыльной стороне ладони. Наверняка смотрит обзоры на чистящие средства.
Пролетают ли рейсы в Таллин через воздушное пространство Франции? Можно загуглить. Или, как вариант, я могла бы просто сделать чертову домашку по немецкому.
В воскресенье вместо того, чтобы зубрить наперед, я делаю нечто из ряда вон выходящее: праздную результаты MCAT. Мы с Пен поглощаем мороженое в промышленных масштабах и гуляем по кампусу, вливаясь в толпу выпускников, приехавших на встречу. Мы с легким недоумением наблюдаем за их фанатичной преданностью альма-матер, гадая, нет ли у нас в мозгу поломки в отделе «школьного духа».
— Письма из офиса выпускников приходят где-то раз в квартал, — говорит Пен, держа меня за руку, пока мы пробираемся сквозь толпу.
— Знаю.
— И они предлагают тебе привилегию: дать им денег.
— Знаю.
— На том основании, что ты уже давала им деньги целых четыре года.
— Знаю.
— Абсолютное безумие.
Обычное воскресенье. Ничего особенного. Никаких вех или достижений, и я не ложусь спать с чувством, что достигла совершенства. И все же это был действительно очень хороший день.
В среду возвращается Сэм. Голос у нее гнусавый, нос заложен — вирус вцепился в нее мертвой хваткой.
— Итак, твои первые крупные соревнования в году. Хочешь рассказать, что произошло?
— Конечно. На платформе я прыгнула достаточно хорошо для стойки на руках... получила восемь с половиной... — я замолкаю.
Разве оценки имеют значение? И соревнования... имеют ли они значение?
Я прокашливаюсь. — Вообще-то, можем мы поговорить о другом?
