— Да ладно?
— Должен быть завтра.
Я заставляю себя не думать о том, почему она в курсе, а я — нет. Потому что они всё еще друзья. Лучшие друзья. Или потому что Пен не струсила писать ему каждую ночь последние две недели, набирая, удаляя и снова набирая текст, пока не засыпала. Проблема в том, что его список «желаний» включал оргии, но не давал никаких инструкций на тему того, стоит ли мне писать Лукасу, если я просто... скучаю. Я не хочу переходить черту и портить наш уговор. А чего хочет Лукас — я понятия не имею. Знаю только, что он тоже не писал.
— Офигеть, — говорит Монро. — И потом он сразу рвет в Лос-Анджелес на четырехсторонку?
— Вроде да.
— Смело. Не верится, что он подается в медицину в олимпийский год.
— Бессмысленно, если честно. Даже если его примут, он возьмет отсрочку. Мог бы и подождать, но он же любит себя истязать.
Любит, правда? И всё же позже, в раздевалке, я спрашиваю её: — Он правда возьмет отсрочку?
— Что?
— Ну, Лукас.
Он никогда мне об этом не говорил. Хотя когда бы он успел? В перерывах между помощью моему психологу или осквернением стерильной лаборатории доктора Смит?
«А как насчет того раза, когда вы вдвоем кувыркались на мне?» — спрашивает скамья перед моим шкафчиком. Она уже две недели обзывает меня шлюхой. «Ты знаешь, что ты сделала».
Я отворачиваюсь.
— Ну да, — говорит Пен. — Физически невозможно учиться в меде и при этом выступать в плавании на элитном уровне.
Она права. Не знаю, почему мне это не пришло в голову. Может, потому что я сама планировала завязать с прыжками после выпускного... но он-то куда более успешный атлет.
— Ты не скучаешь по Лукасу? — спрашивает Бри у Пен. — Его долго не было. Я вот до сих пор не знаю, как пережить то, что Дейл уедет на День благодарения в Айову.
— Я привыкла. Мы долго жили на расстоянии. И мы переписываемся. — Пен пожимает плечами и скалится мне.
— А ты, Ванди? Скучаешь по Лукасу?
Я давлюсь кокосовой водой, и Пен начинает хлопать меня по спине с излишним усердием и радостью.
— С чего бы Ванди по нему скучать? — удивляется Белла.
— Да это шутка, — отмахивается Пен. — Просто так.
Через двадцать минут я угрожаю прирезать её ложкой из столовой. — Серьезно?
— Да ладно тебе. — Она отводит мое «оружие» своей вилкой. — Это было забавно.
— Неужели.
— Для меня — точно. Ты бы видела свое похотливое и виноватое лицо.
— Похотливое?
— Ну, или паническое. Скорее паническое. Не парься — в любой момент мы с Лукасом соберемся с духом и скажем команде, что расстались.
Я зачерпываю горошек, качая головой.
— Есть новости от Красавчика-Учителя?
— Вообще-то, да. — Она теребит наклейку на бутылке с водой. — Он позвал меня провести День благодарения вместе.
Мои брови взлетают вверх. — Типа, с его семьей?
— У него ее почти нет. А моя едва помнит, что я существую, так что они и не заметят, если я не приеду в Нью-Джерси. Тео сказал, мы можем просто снять домик и почилить пару дней... — Она пожимает плечами. Не очень-то непринужденно.
— Звучит так, будто ты согласна?
— Ну, мне нравится быть с ним.
— Это... — я оглядываюсь, подбирая слова. — Между вами всё серьезно?
— Я... — она утыкается в тарелку. — У нас много общего. Это приятная смена обстановки. И секс потрясающий. С ним так легко говорить, он нежный, я ему правда нравлюсь. Люк был... ну, это особенности характера. У него диапазон эмоций довольно узкий...
Мы точно об одном и том же человеке говорим? Но она знает его семь лет. Если кто-то из нас и ошибается в Лукасе, то это я. Верно?
— Вы с Тео говорите о будущем?
— Немного. Он знает, что я хочу прыгать профессионально. Он хочет быть ученым, но он меня так поддерживает.
Она слегка краснеет, но в ней появилась какая-то игривость, которой я раньше не замечала. И, возможно, я тоже радуюсь, потому что если она будет открыто встречаться с Тео, ей будет плевать, что у нас с Лукасом может развиться во что-то...
Неважно.
В ноябре мы с Пен проводим почти всё свободное время вместе. Обеды, домашка, игровые вечера у Виктории. Мы ездим на поезде в Сан-Хосе на концерт. Я зову её к себе, и она снова сталкивается с Марьям («Абсолютно, мать её, пугающая»). Наш следующий турнир в Миннесоте, и мы буквально вытираем пол соперницами.
— Вот этот прыжок из передней стойки? — говорит мне тренер после моего последнего выступления. Температура в бассейне ниже привычной, и моя кожа в пупырышках, как у ощипанной курицы.
— Знаю, я недостаточно высоко выпрыгнула, но...
— Нет, Ванди. Смотри.
Я поворачиваюсь к табло. Семь. Семь. Семь с половиной.
— Охренеть, — шепчу я.
— Выбирай выражения, — ворчит он. — Но да, охренеть как круто.
Нас не оценивают индивидуально, но протокол перед глазами: моё имя сразу за именем Пен. В синхроне на трамплине мы отстали от близнецов всего на три очка. В основном из-за того, что у Беллы разболелась спина, но всё же.
Пересдача теста по немецкому назначена на день нашего возвращения. После зубрежки карточек во время соревнований я настроена безрассудно-оптимистично. Позже, когда солнце уже село, а недосып наливает голову свинцом, я иду в кабинет доктора Карлсена.
— Вот этот момент про выборку Гиббса? — я тычу в бумагу на его столе, возможно, слишком резко. — Вы сняли два балла и велели перепроверить скорость сходимости. Я проверила, я была права, так что...
На полях доктор Карлсен черкает: «Отис. Трижды проверяй свои требования о двойной проверке».
— Спасибо, — говорю я с удовлетворением. Он вздыхает и откидывается в кресле.
— Пожалуйста. К сожалению, — добавляет он сухо, — ваша оценка и так самая высокая из всех, что я когда-либо ставил.
— Это вопрос принципа, — чопорно поясняю я. — Уверена, вы понимаете.
Он выглядит измученным. — Понимаю, и это заставляет меня пересмотреть некоторые взгляды на самого себя.
— Я считаю, что наше глубокое уважение к вычислительной биологии нужно только поощрять.
Он почти улыбается — это максимум эмоций, не подпадающих под категории «раздражение» или «презрение», который я видела. Это пугающе.
— Доктор Смит говорит, что ваша работа над её проектом неоценима.
— Правда? Мне кажется, я так занята турнирами и тренировками, что не уделяю проекту столько времени, сколько хотелось бы.
— Понятно. Вы говорили, что вы атлет. — Он косится на мое худи сборной Стэнфорда. — Плавание?
— Прыжки в воду.
— Шансы были пятьдесят на пятьдесят.
Я сочувственно кривлюсь: — И вы проиграли.
— Постарайтесь не слишком этим наслаждаться.
— Пытаюсь. Изо всех сил.
Снова вздох. — Ол... доктор Смит упомянула, что вы подаете документы в медшколы.
— Угу. Ну, не прямо сейчас. Скоро.
— Если вам понадобится рекомендательное письмо... — говорит он и замолкает. На него не похоже. Я моргаю, как сова, гадая, как я должна прочесть его мысли, и вдруг...
— Стоп. Серьезно?
— При условии, что ваши успехи в моем классе останутся на прежнем уровне. И что вы не обнаружите предосудительной поддержки устаревших псевдонаучных теорий.
— Вы про гомеопатию?
— Само собой.
— Ой, умоляю, — отрезаю я.
Он коротко кивает. — Отлично.
Я иду по полупустому предпраздничному кампусу, гадая, как далеко может завести рекомендация от самого, мать его, Адама Карлсена. Здесь, в Стэнфорде? Или в любой точке страны? В мире? Может, на одном из спутников Нептуна есть медшкола. Надо проверить.
Марьям уже улетела во Флориду к семье. Её записка на столе гласит: «я оставила тебе еду в холодильнике», но когда я открываю его, нахожу только наш обычный набор соусов и... золотую медаль. Приклеенный стикер сообщает: «обломись! каково это — жить с борцом номер один во всем мире?»
Я тут же пишу ей.
СКАРЛЕТТ: Ты имела в виду — в одном турнире и в твоей весовой категории?
