Он говорил спокойно, без насмешки или давления, просто как факт. Но я сразу напряглась.
— Ты серьёзно? Сделать из него слугу?
— Это выбор, Виола, — напомнил он. — И он должен быть сделан им. Никто не будет заставлять. Но, если ты так сильно хочешь, чтобы он остался… это единственный законный способ. Мы не можем держать его здесь иначе.
Я покачала головой.
— Нет. Это… это бесчеловечно. Разве он заслуживает снова оказаться в подчинении, только потому, что ему не повезло?
— Значит, ты хочешь сделать его своим мужем? — не отпустил Келлар, и в его голосе зазвучало лёгкое раздражение. — Сразу всех бракованных соберём? У нас тут приют?
— Нет! — воскликнула я, чувствуя, как закипает внутри. — Я просто хочу ему помочь! Я не хочу видеть, как он снова страдает. Я не хочу выбирать между законом и человечностью!
— Тогда, — сказал Келлар жёстко, — он должен уехать из нашего дома. Ты помогла. Достаточно. Он больше не твоя ответственность.
И вот это, наверное, было самое больное.
— Тогда найди способ ему помочь вне нашего дома! — рыкнула я, сорвавшись. Голос дрогнул от эмоций — не только злости, но и обиды, боли, непонимания.
Развернувшись, я стремительно направилась в спальню, оставив за спиной тишину, натянутую, как струна.
Я так и не поела. Желудок сжался от всего, что происходило, и мысль о еде казалась чужой, далёкой. В груди теснилось чувство беспомощности и ярости: почему в этом мире доброта обязательно должна идти вразрез с законом?
Я захлопнула за собой дверь и только тогда позволила себе вдохнуть глубже, прислонившись к ней лбом. Хотелось закричать. Или разрыдаться. Но я просто стояла в тишине и пыталась взять себя в руки.
Я уснула одна.
Поглощённая мыслями, которые никак не хотели отпускать. Они вертелись в голове, ныряли в воспоминания, поднимали эмоции, от которых хотелось сбежать, но некуда было. Я металась, крутилась в постели, будто от этого могла найти ответ, способ, оправдание — себе, им, всему происходящему.
Но ничего не пришло. Только усталость. И в какой-то момент я просто погасла, провалилась в сон — неглубокий, тревожный, но всё же сон.
А когда проснулась, первое, что ощутила — это тишина. Давящая. Холодная. Пространство рядом было пустым, подушки не тронуты, простыня с той стороны — ровная, будто туда никто и не ложился. В комнате не было ни их запаха, ни дыхания, ни даже еле уловимого тепла от тел, к которому я уже успела привыкнуть.
И от этого стало по-настоящему одиноко.
Я медленно встала, умылась ледяной водой, чтобы прогнать остатки сна, оделась и почти бесшумно вышла из комнаты. Не потому что хотела сбежать. Просто в доме стало тесно. От мыслей. От молчания. От пустоты.
Улицы встретили меня спокойствием. Я уже знала некоторые маршруты — на второй неделе жизни здесь город стал медленно, но верно укладываться в моей голове. Тропинки, по которым шагали мои мужья, витиеватые переходы между секторами, кафе с фруктовыми блюдами, лавки, в которых я смеялась и примеряла платья… Всё казалось странно далёким, будто это случилось с кем-то другим.
Но я шла вперёд. Без цели, без направления. Просто чтобы подышать. Чтобы не чувствовать, как внутри снова стягивается тугой узел.
Я свернула в сторону тихого сквера, что тянулся вдоль извилистого канала — узкого, но глубокого. Вода там была тёмной, зеркальной, отражающей дома, деревья и утреннее небо. Всё вокруг выглядело почти мирно. Почти.
Почти — потому что резкий детский крик разорвал спокойствие, пронзив воздух.
Я замерла. А потом рванула вперёд, потому что крик повторился, но уже захлёбывающийся.
На мостике, судорожно цепляясь за перила, стояла совсем маленькая девочка — лет шести, не больше. Глаза в ужасе, руки дрожат. А в воде, всего в нескольких метрах от неё, барахталась другая — чуть старше, волосы расплылись по поверхности, а сама она уже почти уходила под воду.
Не думая, я сбросила обувь и прыгнула.
Холод ударил в грудь, сковал дыхание. Но я не остановилась. Рывок — и я уже рядом. Девочка сопротивлялась, захлёбывалась, пыталась дотянуться до поверхности, не понимая, что именно мешает ей — страх или тяжесть мокрой одежды. Я поднырнула, подхватила её под руки, дёрнула вверх.
— Дыши! — выдохнула я, когда мы вынырнули. — Дыши, слышишь?
Она захрипела, захлюпала, а потом вцепилась в меня с такой силой, что я едва не ушла под воду вместе с ней.
Я гребла к берегу — насколько позволяли силы. И когда мои пальцы коснулись камня, я вздохнула с облегчением.
Нас уже ждали — девочка с мостика звала кого-то, прибежали прохожие. Чьи-то руки подхватили малышку, другие — помогли мне выбраться. Я дрожала, с головы до ног мокрая, но в этот момент мне было всё равно. Девочка жива.
Я села прямо на землю, тяжело дыша, пока кто-то укутывал меня пледом. Пальцы дрожали, сердце колотилось где-то в горле. Воздух казался слишком холодным, слишком плотным после ледяной воды, и я всё никак не могла понять — это слёзы на моём лице или просто капли. Рядом суетилась женщина в форме — вероятно, местный медик. Малышка, которую я вытащила, уже лежала у неё на руках, громко кричала, дёргала ручками, плакала… Но она дышала. А значит — всё было не зря.
Меня никто ни о чём не спрашивал. Пара прохожих кивнули, один мужчина быстро вскинул палец вверх — наверное, в знак уважения или благодарности. Через несколько минут прибыл медицинский транспорт, девочку погрузили внутрь, рядом с ней уселась вторая девочка и всё — словно этой сцены и не было.
— Вы в порядке? — бросил кто-то, проходя мимо.
Я молча кивнула.
И осталась совершенно одна. На краю аллеи, в мокрой одежде и чужом пледе, с колотящимся сердцем и онемевшими пальцами. Вот и прогулочка, подумала я с ироничной горечью.
Поднявшись, я двинулась домой — медленно, босиком, потому что обувь давно потерялась, и всё ещё не веря, что это произошло на самом деле.
Когда я свернула в сторону нашего дома, на крыльце уже стоял Саэт. Интересно, он искал меня или вышел случайно? Его взгляд был холодным и цепким, как у охотника, и с каждым шагом ко мне его лицо становилось всё мрачнее.
— Что произошло? — спросил он, когда я подошла ближе.
— Ничего, — ответила я хрипло и попыталась пройти мимо.
Он не позволил. Поймал меня за локоть, бережно, но с такой силой, что спорить не было смысла.
— Ты в чужом пледе, насквозь мокрая, босая и дрожишь, как лист. Если не хочешь повторения прошлых скандалов, расскажи сейчас.
Я вздохнула и кивнула. Он тут же подхватил меня на руки, и я даже не успела возразить.
— В ванну. Сначала согреемся. Потом — расскажешь, — бросил он и понёс меня внутрь.
Он не добавил ни слова. Просто поставил на пол в ванной, запустил воду, проверил температуру и начал стягивать с меня мокрую одежду. Сам остался рядом, не уходил, но и в воду не заходил. Когда воды было достаточно, он сел на бортик.
— Ложись грейся. И рассказывай. Я слушаю.
Я опустилась в горячую воду, и она тут же обожгла кожу, как будто пытаясь выжечь из меня всю дрожь, страх и напряжение. Саэт сел на край ванны, скрестив руки на груди, и ждал. Молча. Взгляд его был цепким, но не злым — скорее… внимательным.
— Я просто гуляла, — начала я, прижав колени к груди. — Хотела проветриться, подумать. Ну, ты знаешь…
Он кивнул едва заметно.
— И шла по набережной… там, где смотровая. У воды. И вдруг услышала крик. Сначала не поняла. Потом увидела — в воде была девочка. Её сестрёнка стояли на берегу и звала на помощь.
Я сделала вдох. Вода в ванной казалась теперь спасительной — и как утешение, и как прикрытие.
— Я прыгнула, вытащила её. Она жива, дышит, всё хорошо. Их потом забрали. Медики или я надеюсь, что медики. Всё было очень быстро.
Саэт некоторое время молчал, разглядывая мои руки, плечи, лицо. Он будто искал ложь. Или, может, просто… пытался осмыслить.
— Ты бы могла утонуть, — сказал он наконец глухо. — На чужой планете. Ради чужого ребёнка.
