Я не говорю «привет».
Он не улыбается.
Но его пальцы задевают тыльную сторону моей ладони, и следующие двадцать минут мне кажется, что воздух вокруг разрежен сильнее, чем на тибетском плато.
В те недели нашим самым близким контактом становится пластиковый пакет, который я нахожу у своего шкафчика. Он полон тех самых зеленых сладостей, о которых я упоминала перед праздниками.
«Для настоящей фики», — гласит записка.
Я уплетаю их, думая о нем с каждым кусочком.
В конце месяца команды Аризоны приезжают к нам на четырехдневный турнир. Афтепати проходит в доме Кайла — который, к моему шоку, оказывается и домом Лукаса тоже.
— Я слышала слухи, — говорит Виктория, когда мы идем по подъездной дорожке.
— Но не смела верить. Думала, это лихорадочный бред. Но нет — Скарлетт Вандермеер реально выходит в свет. Считай меня шокированной и крайне довольной.
— Ванди любит тусовки, — говорит ей Пен.
— Она просто...
— Любит свою кровать больше, — заканчиваю я за неё.
— Я просто заскочу на минутку, — шепчет мне на ухо Пен через мгновение.
— А потом сбегу к Горячему Учителю.
Весь январь они были неразлучны. Я даже познакомилась с ним: Пен представила меня как «одну из самых близких подруг», и я была так счастлива за неё. Мы обедали вместе, и они не могли оторвать друг от друга ни глаз, ни рук. А я в это время не могла перестать думать о Лукасе.
Что, если бы мы и вправду начали встречаться?
Нарушило бы это «девичий кодекс»?
Стала бы ты вообще возражать?
Большая часть толпы — а толпа огромная — ошивается в саду. Виктория исчезает, увлеченная флиртом с черногорским пловцом, который подозрительно похож на Давида Микеланджело. Пен здесь лучшая подруга для каждого, её мгновенно поглощает одна компания за другой. Я брожу вокруг, вежливо отвечаю на вопросы прыгуна из Аризоны, но ищу...
Лукас замечает меня через окно и тут же сворачивает разговор с Йоханом и парой ребят. Я встречаю его на кухне. Мне так сильно хочется коснуться его, что кровь бурлит, как шампанское.
Он смотрит на меня как хищная птица. Сосредоточенно. По-хозяйски.
Парень из Аризоны тактично удаляется.
— Поверить не могу, что ты разрешил это устроить, — говорю я.
— Кто будет разгребать этот бардак?
— Не я. — Он допивает пиво и ставит банку на стойку.
— Были составлены подробные контракты.
— Ты самый скучный сосед по дому, да?
— Я тот сосед, который устанавливает правила. — Он нависает надо мной.
— Пошли наверх.
Это наш первый раз, когда мы настолько близки к тому, чтобы «шифроваться», хотя Лукас не из тех, кто привык прятаться. Пять минут спустя я в его комнате, а он — во мне.
— Как же я по этому скучал, — говорит он.
Я сверху, но у меня нет иллюзий насчет того, кто здесь главный. Мне приходится сделать несколько глубоких вдохов — для нас с Лукасом это новая поза. Он прижимает мою руку к моему животу и накрывает своей сверху, надавливая. Сквозь плоть я чувствую его очертания, то, как глубоко он пронзает меня.
— Вот так.
Он целует меня в плечо, и я чувствую, как его член дергается внутри, будто ему нужно войти еще глубже.
— Еще немного, — говорит он, толкаясь вверх и притягивая меня вниз.
— Совсем чуть-чуть. Будь хорошей... черт, да, вот об этом я и говорил.
Когда он входит полностью, я широко развожу бедра, чтобы дать место его бедрам. Кажется, меня сейчас разорвет пополам. Он издает довольный гортанный звук. Одна его рука сжимается на моей талии, другая обхватывает ягодицу, и он начинает двигать меня — вверх, вверх и снова вниз. Его взгляд мечется между моими глазами и моими подпрыгивающими грудями. Затем он отпускает меня и говорит:
— Стой.
Я замираю. Он внутри по самую рукоятку, и мне трудно дышать.
— Иди сюда. — Он притягивает меня для объятия.
Его ладонь ложится мне на спину и поглаживает — убаюкивающее движение, которое погружает меня в какое-то невесомое, сонное состояние. Он играет с моими сосками, сжимая их достаточно сильно, чтобы я стонала от той самой дозы боли, от которой он становится еще тверже, а я — еще мокрее. Я пытаюсь качнуть бедрами, но он не дает.
— Даже не думай.
И тут до меня доходит его план. Ожидание. Я скулю, а он успокаивающе прицокивает языком.
— Всё хорошо, Скарлетт.
Это разрешение, которое мне нужно, чтобы уткнуться ему в шею и жаловаться. Я целую его, слизывая соль с кожи, несколько раз жалобно шепчу «пожалуйста», роняю пару по-настоящему жалких слезинок и сильно кусаю за трапециевидную мышцу, чего он почти не замечает. Он утешает меня, одновременно мой мучитель и спаситель, и когда я окончательно выдыхаюсь, он укладывает меня в свои объятия.
Музыка вибрирует сквозь стены, заглушая смех и болтовню. Я чувствую себя вещью, созданной для него. Им самим. Существовала ли я до того первого раза, когда он меня трахнул? Я этого не помню. Существую ли я, когда мы не вместе? Я просто игрушка. Его любимая. Незаменимая.
И именно тогда он говорит о Стэнфорде. О том, что не мог дождаться, чтобы рассказать мне. О том, как темно в Швеции в это время года, но каждое моё сообщение было как маленькая вспышка солнца. Он рассказывает, что покажет мне, когда я приеду летом, и что не хочет, чтобы мы расставались так надолго, как в последние пару месяцев.
— Это жестоко, Скарлетт, — знать, что ты существуешь, но я не могу коснуться тебя, трахнуть тебя и быть с тобой. Ты же понимаешь, да?
Спустя минуты или столетия он наконец сжаливается надо мной.
— Ты такая чувствительная — ты бы кончила, если бы я просто слегка пошевелился. Ты ведь кончишь ради меня, правда?
Я бы кончила. Я киваю.
Один толчок — и с меня достаточно. Ему требуется еще пара. Мы оба кончаем молча, вцепившись друг в друга, пока нас бьет дрожь и афтершоки, которые, кажется, никогда не закончатся. Когда пот на коже остывает и ко мне возвращается дыхание, я спрашиваю:
— Лукас?
Он утыкается лицом мне в шею, будто не доверяя своим голосовым связкам.
— Иногда я боюсь, что это — лучшее, что со мной случится. За всю оставшуюся жизнь.
Он вздыхает и бормочет что-то по-шведски, чего моё приложение еще не проходило.
Внизу вечеринка продолжается.
Я просыпаюсь одна в постели Лукаса под звуки, доносящиеся снизу — будто кто-то собирает мусор или моет посуду.
Ну, черт.
Погода серая и унылая, но уже середина утра. Если соседи Лукаса встали, выбраться незамеченной будет трудно. Невозможно, учитывая, что я не готова сигать со второго этажа в мусорный бак с пивными банками.
Я быстро привожу себя в порядок, натягиваю джинсы, поправляю футболку и спускаюсь вниз, стараясь быть максимально незаметной. Замираю в коридоре перед кухней, прислушиваясь к голосам.
—...спрашивала о тебе, — говорит Хасан.
— У неё есть мой номер, — безразлично отвечает Лукас.
Шуршание пакетов прекращается. Кто-то выключает воду.
— Ты сказал мне пару месяцев назад, что вы расстались, но вчера ты поднялся наверх с Ванди. Я не был уверен, могу ли сказать Пен, или... — Хасан звучит озадаченно.
— Можешь. Пен знает об этом.
Садовая дверь открывается. Входит Кайл, бормоча что-то о том, что он слишком в хлам, чтобы помнить, кто кидал дротики в забор, но Хасан его игнорирует.
— Ладно. Так что, если она снова спросит...
— О чем вы болтаете? — перебивает Кайл.
Хасан вздыхает.
— Да так, о любовном треугольнике Шведа с Пен и Ванди.
Кайл свистит.
— Чувак, ты жаришь Ванди?
Я напрягаюсь. Жду ответа Лукаса, но отвечает Хасан:
— Кайл, что за вопрос?
— Другие пытались. Тщетно. Я пытался. Может, мне не стоило сдаваться?
— Бро, ты сейчас серьезно сказал, что тебе не стоило слушать её, когда она сказала «нет»? — Хасан звучит так, будто ему больно.
— Я просто к тому, что считал её «запретной зоной»...
— Она и есть.
