Это обычный, расслабленный тон Лукаса, лишь капля напряжения на заднем плане. Интересно, заметил ли её Кайл.
— Для тебя, — добавляет Лукас, и это звучит почти как угроза.
Кайл, впрочем, всё еще пьян.
— Я впечатлен. Она серьезно миленькая. Эти ямочки — мило. Щербинка между передними зубами — мило. Её си...
Стакан опускается на поверхность. Далеко не нежно.
— Тщательно подумай, хочешь ли ты закончить это предложение, Кайл.
Мои щеки пылают. Наступает пауза, в которую, я уверена, перед глазами Кайла проносится вся его жизнь.
— Знаешь что? Вообще не хочу. — Он прокашливается. — А что насчет Пен? Пен тоже супер-милая. Всегда мне нравилась. И раз уж вы не встречаетесь...
— Флаг тебе в руки.
— Понял. Пен — зеленый свет. Ванди — смертный приговор.
— Знаешь, Кайл, — вставляет Хасан, — тебе не обязательно подкатывать к каждой женщине, которую тебе представляют. Они проживут вполне полноценную жизнь и без твоего неуклюжего присутствия.
Я понимаю, что это мой шанс «сейчас или никогда», и вхожу на кухню как можно непринужденнее.
— Привет.
— Оу. — Кайл имеет совесть покраснеть. — Привет, Ванди?
Я улыбаюсь ему. С сомкнутыми губами, потому что внезапно начинаю стесняться своих зубов, хотя носила брекеты слишком много лет. Фраза «Стоматолог сказал, что зубы мудрости опустятся и сдвинут передние» уже вертится на кончике языка.
Да пофиг. Мои зубы в порядке. Милые даже.
— Привет, Ванди, — говорит Хасан немного неловко.
Лукас просто бросает красный пластиковый стакан в мусорный пакет, подходит ко мне, берет моё лицо в ладони и целует.
Медленно. Основательно. И удивительно публично. Я буквально слышу, как Хасан и Кайл отворачиваются.
— Мне, эм, пора, — говорю я, когда он меня отпускает.
— Я тебя провожу.
— На самом деле, мне нужно кое-куда заскочить по пути. Я лучше сама.
Это ложь, но я выбита из колеи. Слышать, как о тебе говорят — это как лежать на столе для вивисекции, пока студенты-медики делают заметки о твоих органах. Мне нужно побыть одной.
— Я всё равно...
— И еще кое-что, — добавляю я, пятясь к двери. — Мысль о том, что ты помогаешь им убираться, хотя не обязан, просто потому что не найдешь покоя, пока дом не станет стерильным? Это меня типа заводит.
Хасан и Кайл хохочут. Я машу на прощание. Когда я открываю входную дверь и оборачиваюсь, Лукас смотрит на меня со странной улыбкой.
ГЛАВА 52
Желать Кариссе взрывную диарею, возможно, было плохой идеей. Когда сборная США встречается в Хьюстоне перед чемпионатом мира, остальные прыгуны объявляют мне такой бойкот, что я почти ожидаю, что меня начнут задирать на перемене.
Что ж.
Я приехала сюда не заводить друзей, полагаю. Врагов тоже не искала, но справлюсь. «Твоя подружка реально умеет держать обиду», — пишу я Пен. Мне грустно от того, что Кайл или любой другой пловец из Стэнфорда не смог пройти квалификацию.
ПЕНЕЛОПА: О, ты даже не представляешь.
ПЕНЕЛОПА: Хочешь, я создам фейковый аккаунт и допишу в её Википедии, что у неё грибок стопы?
СКАРЛЕТТ: Дай мне это обдумать.
Тренер, возможно, тоже в теме. Мэй Ван — легенда, и я подумываю умолять её расписаться на моей замше для протирки, но она смотрит на меня слишком пристально, а от её рукопожатия я чуть не получаю перелом кости.
Мы вылетаем заранее, чтобы побороть джетлаг и потренироваться на месте. Сборная США огромна — больше двух десятков атлетов, и большинство меня игнорирует. Но шведская делегация уже в Амстердаме, и я пишу Лукасу, как только отлипаю носом от окна автобуса, любуясь архитектурой. Его ответ приходит мгновенно, будто он только и делает, что сидит с телефоном в руке, ожидая, когда я выйду на связь.
ЛУКАС: Какой отель?
СКАРЛЕТТ: Motel One. А ты?
ЛУКАС: Там же.
СКАРЛЕТТ: С кем ты в номере?
ЛУКАС: Ни с кем.
Да ладно тебе.
СКАРЛЕТТ: Король Швеции подсуетился?
Он присылает мне фото симпатичного мужчины средних лет.
СКАРЛЕТТ: Это кто?
ЛУКАС: Премьер-министр Швеции.
СКАРЛЕТТ: Слышала, он просто марионетка в руках Короля. Короче, я с Акане.
ЛУКАС: 767
СКАРЛЕТТ: 235843
ЛУКАС:?
СКАРЛЕТТ: Мы просто шлем друг другу рандомные числа?
ЛУКАС: Это мой номер. Заходи ко мне вечером.
Акане тихая и пугающая. Маленькая, жилистая, с длинными темными волосами и полными, но неулыбчивыми губами. Ей под тридцать — возраст для вышки солидный, особенно для прыгуньи её уровня. Всё, что я знаю: она тренировалась в Беркли, у неё есть ребенок, и она любит заниматься своими делами. Нас поселили вместе, потому что Эмили, её постоянная соседка, не прошла отбор. Потому что я вырвала у неё победу в последний момент.
Если мстительному ангелу смерти суждено зарезать меня и упаковать труп в пакет — пусть так. И всё же, когда я закатываю чемодан в номер, я не могу скрыть опасения.
— Не смотри на меня так, — приказывает она сурово.
— Как... так?
— Будто боишься, что я откушу тебе голову, пока ты спишь. Ты не виновата, что прыгнула лучше Эмили.
— Технически, я не...
— Ты прыгала стабильнее.
У меня никогда не было меньшего желания кому-то возражать. Я и вправду отлично реагирую на твердую руку.
— Значит, ты изгой в этом году?
— Похоже на то. — Я прокашливаюсь. — Здесь всегда есть кто-то один?
— Спорт тесный. — Она пожимает плечами. — У людей есть общее прошлое.
Я вздыхаю: — Я как бы сама напросилась на роль изгоя. Не очень сильна в таких играх.
Акане изучает меня строгим, внимательным взглядом и говорит: — Значит, есть надежда.
— Надежда?
— Что мы поладим.
Бассейн светлый, теплый и чистый — идеальное комбо. Я тренируюсь в отведенное для США время, с удовольствием замечая, что легко «вижу» воду, а вышка не кажется странной под ногами. Такое бывает: отталкиваться от чужого покрытия на скорости тридцать километров в час — жутко.
Тренер Ван, которая просит называть её Мэй, останавливает меня на выходе.
— Вандермеер, иди сюда. — Боже, какая она грозная. — Твой передний. — Она поднимает планшет и показывает мне мой последний прыжок. Понятия не имела, что она меня записывает. Я-то думала, меня проигнорируют ради более перспективных атлетов. — Видишь, как тебя «захлестнуло»?
Я киваю, глядя на замедленный повтор. Не катастрофа, но для чемпионата мира не годится.
— Ты раскрываешься чуть раньше времени, поэтому так. Смотри. — Она показывает ошибку еще дважды. С каждым разом я съеживаюсь всё сильнее, готовая выброситься в окно на съедение птицам-падальщикам.
— Думаю, я смогу это исправить, — говорю я ей.
Завтра я выступлю лучше. Но Мэй смотрит на меня так, будто я прыщ, внезапно выскочивший у неё на носу.
— Почему ты тогда стоишь здесь как фонарный столб? Иди наверх. Исправляй прыжок.
Морщась, я подрываю задницу. Снова наверх. Исправлять прыжок.
Мы повторяем процесс еще трижды. Она говорит мне, какие части прыжка выглядят «уродливее, чем голод», дает точные указания и показывает, как крошечные правки ведут к прогрессу.
— Этот «пайк»? Тут можно выжать еще полбалла.
Я киваю, ошеломленная.
— Знаешь, — говорит она. — Я тебя со счетов списала.
— Я... простите?
— Помню тебя с юниорских национальных. Даже паре скаутов советовала присмотреться. А потом случилась та травма, и я подумала — тебе конец. — Её глаза препарируют меня. Я — лосось, а она вырезает мне позвоночник. — Но ты неплоха. Более того, ты умеешь слушать. Где тренируешься?
— В Стэнфорде. С...
— Симой. — Она кивает. — Он хорош. Но есть вещи, которые даже отличный тренер перестает замечать. Второй парой глаз всегда полезно обзавестись. — Я киваю, пока она снова не начинает смотреть на меня как на бородавку. — Ты тут весь день собралась торчать? Время тренировки вышло. Проваливай.
