пачку сигарет со стола. Закуривает, затягивается, затем начинает расстёгивать ремень.
— У меня есть кое-что, чем можно наполнить животик. Папа говорил, ты была на ферме прошлым летом.
Прижимаю мишку крепче. Мужчины, приходящие по средам, все страшные.
В этот момент в кухню входит папа, неся запах сигар и пиццы. Сердце подскакивает к горлу.
Он бросает взгляд на меня и его друга, покачивая головой с усмешкой.
— Интересно, что тебя так задержало, Арчер.
Заглядываю за ноги мужчины, наблюдая, как папа достаёт из холодильника больше пива. Захлопнув дверцу ногой, он выходит, бросая через плечо:
— Когда Арчер закончит играть, беги в кровать, солнышко. Уже поздно.
Глухой смешок раздаётся в груди мужчины, прежде чем он снова затягивается.
— Ты доила коров на ферме, да?
Опускаю глаза, киваю, сосредотачиваясь на мягкости мишки. Конечно, он не даёт мне его оставить. Никогда не дают.
Он вырывает его, хватает моё запястье и спускает джинсы.
— Покажи, как хорошо ты доишь коров.
Глаза распахиваются, я прикрываю рот, пытаясь сдержать тошноту, но поздно. Выскакиваю из машины, падаю на колени в снег. Он тает под ладонями, пока меня выворачивает наизнанку.
Когда остаётся только желчь, падаю на спину. Лёд проникает сквозь одежду к позвоночнику, но мне всё равно. Ресницы дрожат, заставляя себя смотреть на падающие снежинки.
Несмотря на всю мерзость мира, в природе есть потрясающая красота. Столько деталей, которые мы не замечаем, потому что заперты в своих головах.
Начинаю смеяться.
Всё тело трясётся, резиновые подошвы скользят по снегу. Вскоре смех переходит в рыдания. Боль внутри груди — животная, как зазубренный нож, разрезающий плоть.
Сворачиваюсь калачиком, игнорируя холод, прижимаю лоб к земле и издаю хриплый крик.
Соседи решат, что я сошла с ума, но никто не выйдет спросить, в порядке ли я. Никому нет дела.
Рыдания сменяются онемением.
Робби говорил, что чувствовал то же самое в детстве. Теперь я понимаю.
Эмоции — злейший враг, когда борешься за выживание. А онемение становится желанным спутником.
Но от себя не убежишь.
Прошлое настигает меня.
Бессмысленно смотрю в никуда, пока снег падает вокруг. Затем делаю то, чего не делала с детства.
Пою колыбельную.
Ту самую, что пела тихонько под одеялом. Тогда только она успокаивала тревогу, когда сквозь дверь доносился хохот мужчин.
Когда последняя нота затихает, поднимаюсь, отряхиваю снег и иду к крыльцу. Роюсь в кармане за ключами, как вдруг останавливаюсь.
На верхней ступеньке, как капля ярко-красной крови на белом снегу, лежит одна роза.
17
Саванна
Я едва слышу тиканье часов за спиной. Прошло уже четыре недели. Дни сливаются в один. Я без устали работаю над своей статьей, ухаживаю за отцом и навещаю Робби. Этот человек по-прежнему скрытен, давая мне ровно столько, чтобы я оставалась на краю, привязанной ко всему, что он не договаривает. Но правда в том, что у меня до сих пор нет того, чего хочет Джеймс.
Признания Робби.
Никаких подробностей. Ничего.
Мы по-прежнему говорим о его детстве, но меня это устраивает. Я могла бы слушать, как он рассказывает о себе, вечно. Даже если детали трудно принять. Это последнее откровение о сексуальном насилии бьет слишком близко. Но в этом есть и странное утешение — знать, что человек передо мной, который пленяет мое сердце с каждым новым кусочком правды, разделяет мои самые страшные кошмары. Мы гораздо больше похожи, чем я осмеливаюсь признать даже себе.
— Как часто она звала тебя в свою спальню?
Робби разводит руки и проводит пальцами по мускулистой шее. Его голос низкий и хриплый, будто он бережет слова для этого одного часа в неделю, когда мы вместе, и позволяет им возбуждать каждый нерв в моем теле. Одной улыбки достаточно, чтобы мое сердце бешено застучало.
На самом деле, в последнее время Робби стал щедрее на улыбки. Каждый раз, когда он направляет на меня это оружие, я добровольно сдаюсь сладкой смерти, которую он обещает блеском своих голубых глаз. Порой трудно забыть, что он — хищник, который охотится на женщин ночью, заманивает их к своей машине, а затем увозит и убивает.
Но я, кажется, не убежала бы от него.
Уже нет.
Он проводит пальцами по губам, будто погружен в мысли.
— Сначала только иногда. Но когда мой отец наконец ушел навсегда, я заполнил пустоту в ее жизни.
Меня тошнит.
Впиваясь ногтями в ладони под столом, я изо всех сил стараюсь сохранить ровный, профессиональный тон:
— Твой отец всегда отсутствовал. Как он мог заполнять пустоту, если его никогда не было дома?
Его голубые глаза сталкиваются с моими и задерживаются.
— Он возвращался в трейлер, чтобы трахнуть ее, а потом снова исчезал. Скажем так, вне спальни он не выносил общества моей матери.
Я не могу смотреть ему в глаза, когда они становятся холодными, как арктический лед, поэтому опускаю взгляд на стол. На диктофон.
— Как ты выжил?
— Я выжил, потому что у меня не было выбора.
Я осмеливаюсь взглянуть на него сквозь ресницы. Его слова проваливаются в самое нутро, вызывая мучительное беспокойство. Мне тоже пришлось выживать.
Стул скрипит, и его запах — чистого мыла и чего-то неуловимо его — окутывает меня, как сигаретный дым вокруг покерного стола моего отца. Он снова опасно близко. Пятнышки орехового в его голубых глазах плывут передо мной.
— Ты хочешь правды, Саванна? Хочешь, чтобы я говорил откровенно?
— Только если ты сам захочешь. Ты не обязан делиться.
Мой голос едва слышен. Дрожит. Я не знаю, хочу ли слышать то, что он сейчас скажет. Что бы ни сорвалось с его прекрасных губ, это отзовется болью во мне. Не знаю, достаточно ли я сильна, чтобы выдержать это. Неслезы жгут глаза.
— Мои дни сочтены, Саванна. Девяносто три, если точно. Правда — это все, что у меня осталось.
Горло сжимается.
— Я ненавидел, когда мать прикасалась ко мне. Меня тошнило до глубины души. Но знаешь, что происходит с собакой, которую всю жизнь били и игнорировали? Она все равно ползет к хозяину, надеясь и моля о принятии. Она просто хочет быть любимой, несмотря ни на что. Просто хочет одного нежного прикосновения к загривку.
Он ждет, пока я подниму взгляд, и затем шепчет:
— Но со временем я стал жаждать, чтобы она звала меня по ночам. Потому что хотя бы тогда она обнимала меня и хвалила.
Я моргаю, и слезы катятся по щекам. Не могу их остановить. Да и не хочу. Я истекаю кровью вместе с ним.
