Отраженная реальность - Тери Нова

Девятнадцать лет назад…

Он никогда не спрашивает, готовы ли мы к тому, что случится дальше. Да и сомневаюсь, что в одиннадцатилетнем возрасте вообще можно подготовиться к тому, что мой отчим считает правильным. Тренировки всегда начинаются еще до рассвета и заканчиваются зачастую лишь поздним вечером, когда обеспокоенная мама возвращается с работы, не застав никого из нас дома.

Не знаю, что причиняет боль сильнее – тяжелые удары или холодное равнодушие Маршалла Кука, решившего сделать из нас настоящих мужчин.

«Ты не слабый, просто слишком мало стараешься».

«Плачешь? Значит, все еще не дошел до предела».

«Хотя бы сделай вид, что хочешь выжить».

Мы с Томми продрогли от холода, стоя босиком на грязной земле за высоким забором, скрывающим ранчо Маршалла от посторонних глаз. Рассвет еще только начинает пробиваться сквозь землю у линии горизонта, видимость не такая хорошая, как днем, но достаточная, чтобы было ясно, куда нужно бежать. Наша обычная полоса препятствий сегодня не такая сложная, но я знаю, просто знаю, что в этом есть подвох.

Где-то за спиной лязгает тяжелая цепь, заставляя обернуться, шумное дыхание Томми прерывается вздохом, пронизанным ужасом. Свирепая черная морда оскаливается, обнажая зубы, из ноздрей валит пар, не сразу рассеиваясь на холодном воздухе, и мое сердце проваливается в живот. Доберман. Огромный, черный. Даже отсюда я вижу мускулы на его лапах, острые когти и слюну, стекающую из приоткрытой пасти.

Маршалл прикуривает сигарету, перекатывая ее в зубах и удерживая цепь одной рукой, он выпускает дым в пространство перед собой, раздувая ноздри, тем самым становясь похожим на своего питомца.

– Блейк на сегодня ваш тренер, – говорит он, посмеиваясь, как будто шутка и впрямь смешная. Ни мне, ни Тому так не кажется, я слышу, как клацают зубы брата, вижу панику во взгляде, направленном на собаку, и ощущаю его неверие по отношению к словам родного отца. Странно, что он все еще не смирился, ведь лично мне хватило всего одной встречи с реальной личностью отчима, чтобы осознать: Маршалл Кук – редкостный ублюдок. – Тридцать секунд форы.

Он делает очередную затяжку, а я без промедления срываюсь с места так быстро, как только могу. Не слыша за собой шагов, оборачиваюсь, чтобы крикнуть оцепеневшему Томми:

– Ну давай же!

Его глаза еще больше расширяются от страха, и он начинает бежать со всей мочи, спотыкаясь о твердые камни. Мы несемся по открытой площадке в сторону кустов, огибая валуны и ржавые трубы, слепо веря, что сможем где-нибудь укрыться. Наступив на старую шину, подпрыгиваю на ней и перемахиваю через ограждение, к моему большому облегчению Томми оказывается рядом, как только я приземляюсь. Впереди у кромки насаждений есть высокое, одиноко растущее дерево, мы уже лазали на него на прошлой тренировке, только вот тогда за нами не гнался огромный озлобленный пес. В тот раз задача была всего лишь доползти до верха и провисеть как можно дольше на вытянутых руках.

– Туда, скорее, – указываю брату направление, срываясь с места и следя, чтобы он бежал впереди. Если Блейк и догонит кого-то из нас, пусть это буду я. Пожалуйста, пусть это буду я.

Точно не знаю, в какой момент стал считать Томми своим братом, может быть услышав глухие удары за дверью ванной в наш первый «семейный» ужин или когда он пришел в мою комнату с просьбой помочь с математикой, но увидел стопки комиксов и восхищенный застыл. Оказалось, мы слеплены из одних и тех же пристрастий и стремлений. Это чувство укрепилось с началом издевательских тренировок его глупого отца-тирана и продолжается по сей день, я твердо уверен – что бы ни случилось, не дам в обиду этого парня.

Ноги болят; по мере движения я чувствую липкую кровь, сочащуюся из ран на ступнях, но сзади уже доносится грозный лай, сопровождающийся ударами мощных лап о землю. Мой страх настолько велик, что разум затуманивается, и я совершаю ошибку, теряя пару секунд, чтобы оглянуться, но вместо бездушных черных провалов на морде пса впиваюсь взглядом в лицо отчима, что медленно шагает, замыкая адскую гонку. В его зубах все еще тлеет сигарета, но это не мешает ему устрашающе улыбаться, предвкушая насилие. Долбаный садист.

Уже почти добежав до дерева, я, не глядя на Томми, командую ему взбираться наверх, а сам хватаю с земли первый попавшийся камень, оборонительно замахиваясь и разворачиваясь лицом к доберману. Стараясь заслонить собой брата, шиплю:

– Пошел к черту! – Разумеется, пес не собирается слушать команду, он останавливается в ярде от моих босых ног и злобно рычит, скалясь, готовый к броску. За моей спиной Томми долго сражается с деревом, и я ворчу, злясь теперь уже на него. – Чего ты возишься, лезь!

– Не могу, – с досадой в голосе ноет тот, чем заставляет меня совершить еще один фатальный поворот головы. – Он спилил ветки.

Не успеваю осмыслить происходящее, потому что острая боль в миг пронзает ногу, доходя до кончика каждого нервного окончания в теле. Я кричу так сильно, что Томми подхватывает мой крик, а птицы, сидящие на оставшихся верхних ветках, вспорхнув, разлетаются прочь. Камень выпадает, несмотря на то, как сильно я сжимаю кулак, зубы тоже стиснуты, но это не идет ни в какое сравнение с плотно сжатой пастью добермана, удерживающей мою ногу в капкане.

Пытаюсь оттащить его, дергая за уши – шерсть слишком гладкая, чтобы ухватиться, – пока не получаю сильный удар по рукам.

– Ты сам виноват, что облажался! – рявкает Маршалл и медлит, прежде чем приказать псу отпустить меня. Сплевывает на землю, с отвращением глядя на нас с Томми, как будто не он спилил нижние ветки, мешая нам одержать победу в заведомо неравном соревновании. Я ненавижу его с такой силой, что в этот самый момент решаю рано или поздно отомстить и расквитаться, мое сердце чернеет, пока нога продолжает зверски пульсировать. Краем уха слышу, как, отозвав добермана, отчим кидает угрозы в адрес Томми, и мне хочется подняться, защитить брата, но я так слаб…

– Боль – это хорошо, – спустя час говорит Маршалл, наблюдая, как я, сидя на крыльце, трясущимися руками перебинтовываю рваную кровоточащую рану, в то время как Томми отжимается до рвотных позывов, обессиленно скуля. – Она делает из тебя мужчину.

Но я убежден в другом, потому что эта боль рождает во мне такое же чудовище, как то, что, видимо, живет