– Леня, вот это сюрприз! – Она радостно подскочила к Борину и чмокнула в подставленную им щеку.
– Нет, ты представляешь, этот «сюрприз» вовсе и не к нам ехал! Можно подумать, я его не звал никогда! Сто раз звонил, приглашал. А этот, – Вишняков кивнул на Махотина, – не успел здесь обосноваться толком, как наш друг к нему в гости намылился. И, заметь, не с пустым багажником. Ну, чего на меня волком зыркаешь, Махотин, разгружай давай!
Махотин не знал, злиться ему на Вишнякова или нет. Его достала уже его солдафонская прямота и сапожный юмор. С одной стороны, Вишняков ему нравился, с другой – раздражал. Но он был родственник Анны, папочкой его назвать у Махотина язык не поворачивался! Приходилось, сцепив зубы, как-то уворачиваться от вишняковских подначек.
– Петя, ты грубишь! – Анна не могла понять, отчего ее отчим цепляется к Борису.
– Не лезь, дочка, лучше паек принимай!
Анна обомлела. Дочкой отчим не называл ее со дня ее же свадьбы. Да и до этого не больно-то баловал. Что могло случиться? И наконец, они же договорились во избежание ненужных толков, что будут считаться мужем и женой. Ах да! Петя же влюбился! Он должен теперь выглядеть свободным! Анне, по крайней мере, стало понятно его поведение. Значит, и Махотин в курсе, что она… И что же дальше? Он-то женат!
Анна накрыла стол скатертью и расставила тарелки. Хорошо, что она приготовила хороший ужин, почти праздничный. Два салата, запеченное мясо и жаренный на сливочном масле картофель. Кроме того, нужно открыть баночку томатов в желе – вещь обалденно вкусная, их принесла жена конюха. Анна взяла рецепт скорее из вежливости, зная, что заготовки ей никогда не осилить: нет у нее к этому таланта. Огурцы, засоленные ею в давние времена на пробу, «взорвались» на следующий день. Оказалось, она забыла обдать кипятком корешки хрена, положенного в банки для остроты. На этом эксперименты с заготовкой продуктов для голодной зимы она прекратила. Рынок был в трех минутах езды от дома, бабушки, у которых она покупала капусту и солености, чистенькие, аккуратные.
– Анна, помочь? – Махотин не удержался, чтобы лишний раз не постоять рядом с ней.
– Нет, спасибо. А впрочем, нарежьте хлеба, Борис.
Махотин с такой готовностью кинулся кромсать буханку, что Анна рассмеялась. Конечно, она видела, что он к ней неравнодушен. Конечно, от этого ее женское естество радовалось, но разум не молчал. Разум кричал, вопил, запрещал даже думать. А думы были крамольные, фантазии уводили в такие дебри, из которых она выбиралась долго и с мучительной болью. Ей нестерпимо захотелось подойти к нему ближе, просто под предлогом, что нужно взять что-то именно с этого стола, где он пилил хлеб. И она придумала, что ей нужно. Ей необходимо показать ему, где плетеная хлебница, в которую нужно складывать нарезанные куски. И как накрыть салфеткой, чтобы булка не сохла. Сам он не увидит ее хлебницу, даже если она стоит перед самым его носом, а салфетка лежит прямо в ней. Анна подошла и молча потянулась к плетенке. Коснулась нечаянно рукой его плеча. Вздрогнули оба, шарахнувшись друг от друга, пробормотав никому не нужные извинения. Нож, которым Махотин резал хлеб, упал на пол. Он наклонился, а когда стал разгибаться, больно «боднул» головой ее в подбородок: она оказалась ближе, чем он ожидал. Она охнула, посмотрела жалобно застывшими в укоризне глазами. Махотин, испугавшись, дотронулся дрожащей рукой до ее подбородка, и они замерли. Секунда, минута, другая – и они очнулись, заслышав приближающиеся голоса.
– Все ли готово, хозяйка? А, ты здесь? А я-то думаю, куда слинял наш Борис? – Вишняков вопросительно посмотрел на Анну. «Так, уже что-то произошло. Ну, и шут с ними! Я что, нанялся папочку строгого изображать? На кой мне это? Сами разберутся!» Он с грохотом опустил на пол пакет с бутылками.
– Садитесь, сейчас картошку с мясом принесу, и все. – Анна старалась говорить ровным голосом.
Разговор начался только после третьей рюмки водки. И сразу на повышенных тонах. Начал Вишняков, заявив, что он не для того ехал в тихую деревню, чтобы копаться в проблемах. Он ехал копаться в земле, снимать урожай и кормить разную скотинку. А тут бьют по голове, на могилах крутятся кресты, и приезжают всякие, чтобы раскрывать давние убийства и совать нос в чужие тайны.
– Ты все сказал, Вишняков? – Махотин спокойно опрокинул в рот четвертую рюмку.
– Ты, Палыч, не кокетничай! Ежу понятно, что тебе и самому в радость копаться во всем этом. Кроме того, зная тебя, я не поверю, что размеренная сельская жизнь тебе не наскучила. – Борин говорил, усмехаясь и поглядывая искоса на насупленного Махотина.
– Ну, вроде того, – буркнул Вишняков.
– Леня, ты с чем приехал? По делу Галины Ветровой есть что?
– Не то чтобы много, но есть. Я был в больнице у ее дочери. Девушка очень больна, ей нужна операция, я разговаривал с врачом. А теперь слушай. Ее мать была уверена, что скоро у нее эти деньги будут. Чуешь? У медсестры – и двадцать тысяч баксов. И как, ты думаешь, она собиралась их доставать? А теперь вспомни записку, которую ты получил. Она сказала, что написала ее она. Так?
– Не написала, а прислала.
– Правильно. А может быть, и написала сама. Кстати, конвертик ты мне так и не показал!
– Искал я его сейчас, когда к нам заезжали. Помню, что в кармане лежал, но куда делся? Лизка увезла, что ли? Только зачем ей?
– Ладно. Пойдем дальше. Она хотела тебе что-то рассказать. О чем?
– Не знаю, сказала, что все объяснит при встрече.
– А встреча не состоялась. Кому-то не нужно было, чтобы вы встретились. Я думаю, она хотела тебе продать информацию. Или это мог быть шантаж. Что такое она про тебя знает, за что ты можешь отвалить ей денежек?
– Ничего. У нас была с ней связь, много лет назад, она маленькой Ларке уколы приходила делать, когда Лизка в отпуск уехала. Но это, как говорится, никому не интересно. Лизка и так все знает, она на такие мелкие мои романы и внимания никогда не обращала. Кому еще это надо?
– Может быть, Галина думала иначе?
– Нет, только не она. Глупо после стольких лет! А денег на операцию дочери она могла и так попросить, я бы дал. И дам. Я думаю, дело в другом. Знаешь, за кем она ухаживала в восьмидесятых? Она была сиделкой при матери Крестовского. Вера Александровна слегла, кстати, сразу же после пожара. Хотя она человек к этому делу сторонний.
– А вот и нет! Приветствую всех! – Лукич, слышавший последние слова Махотина, решил вмешаться. Как он вошел, заметила только Анна, но, увидев его предостерегающий жест, промолчала.
– О! Местная власть! Знакомьтесь – Семен Лукич, участковый. Леонид Борин – следователь городской прокуратуры.
– Что, уже и туда слава о наших делах докатилась? Махотин, ты сдал?
– Не пыли, Лукич! Тут, оказывается, все одной веревочкой повязано. Чего ты там про Веру Александровну?
– Дайте человеку выпить и поесть. – Анна поставила перед Лукичом тарелку.
– Спасибо, Анна, я только из Кротовки от тестя.
– Вижу, принял. – Вишняков потянул носом.
– Да, уважил старика. Потом к Елене заехал, думал, вы там. Вам пирожков нажарили, Алена твоя лепила! – Он кивнул Махотину.
– Аленка?! Да она не знает, что тесто из муки делают!
– Теперь знает, не волнуйся. Елена ее научила. Но я не о пирожках. Интересно другое: вхожу, а они про какую-то Веру судачат. Оказалось, Веру Александровну помянули. Крестовскую.
– Мать Крестовского? А Елена откуда ее знает?
– Ну, мать или не мать, неизвестно. Так же звали и пропавшую старшую дочь старого барина. Сестру Анфисы Челышевой. Правильно, Анфисы, на дочери которой, Любаве, ты, Борис, был женат! Получается, что она в город уехала после гибели первенца Анфисы и Мирона, а там и родила сына. А он стал твоим тестем.
– Кино! Ей-богу, сериал! – Вишняков запутался окончательно. – Кто-нибудь объяснит, что за мелодрама тут разыгрывается?
– Петя, ну все же так просто! – Анна хотела вмешаться.
– Давай на пальцах. Смотри схему. – Лукич достал из кармана уже изрядно потрепанный листок. – Кротовка – тут Челышевы. У них сын Мирон и дочь Надежда.
