забрали в участок для дальнейших разбирательств. А директриса заявила, что поставит вопрос не просто об отстранении меня от занятий на неделю-две, а об исключении из школы. Родители поклялись, что так просто все это не оставят и перевернут школу с ног на голову, если с меня не снимут обвинения и не найдут настоящего преступника. Только… Вероятность этого была очень
мала. Вы ведь знайте, как ко мне тогда относились благодаря стараниям Эшли. Никто не думал меня защищать. А попытки Анны и Ракель что-то сказать в мою защиту было сравнимо с каплей в море. С попыткой немого человека что-то выкрикнуть. Их не слышали. Меня не слышали. Я была как никогда близка к угрозе пойти под суд. И родители бы меня никак не спасли.
Сэмми в этот момент очень жалобно скулит.
— От меня требовали вернуть все украденные вещи и сделать чистосердечное признание в преступлении, если я хочу хоть немного облегчить себе жизнь. — Наталия издает тихий всхлип. — Но я не могла! Потому что я была не виновата! И у меня не было ни одной вещи, которые были украдены у других. Так или иначе сотрудники полиции сказали, что не будут меня арестовывать ввиду моего несовершеннолетия, но за мной закрепляют статус подозреваемой и отправляют домой под ответственность родителей. И сказали, что мое дело передадут в суд. Будет проведено тщательное расследование. Сказали, если мою вину докажут, то мне придется предстать перед судом и услышать обвинительный приговор. И после этого я несколько дней сидела дома, ибо от занятий меня все-таки отстранили на неопределенный срок. Сидела в комнате и плакала, снова и снова давая родителям клятву, что я ни в чем не виновата. А они обещали, что не перестанут бороться за справедливость и не дадут им обвинять меня напрасно.
— О, черт, Наталия, бедняжка… — с ужасом во взгляде проявляет сочувствие Питер.
— Эти дни стали для меня настоящим мучением, — признается Ракель. — Не только из-за того, что я была одна, но еще и из-за того, что ко мне начали относиться еще хуже. Называли сообщницей Наталии и твердили, что меня тоже нужно проверить. Говорили, что я такая же воровка, которую тоже нужно отстранить от занятий или и вовсе исключить. Чтобы «не мозолила глаза своей уродливой рожей», как они говорили.
— Да уж, у вас в Кингстоне творился беспорядок ничуть не лучше, чем в том районе, где жил Питер… — задумчиво говорит Терренс. — Такие же бессердечные отморозки и бессовестные сучки.
— Однако стоит признать, что в какой-то момент начали шептаться, что Наталия может быть не виновата. Нет, не потому, что ее пожалели. Просто воровство не прекратилось. Пару дней было спокойно, а потом вещи снова стали пропадать у детей и взрослых. Тогда в школе начали проводить обыски каждый учебный день по несколько раз. Что вызывало волну громких возмущений.
— Это была я, — добавляет Хелен. — Я продолжала красть вещи, чтобы снять стресс, который меня добивал. Но из-за всех этих проверок я уже не клала их себе в сумку. Я прятала все в других местах, где ребята потом их и находили. А чтобы меня не подозревали, я всегда делала вид, что у меня тоже что-нибудь пропало. И находила свои якобы украденные вещи там, где сама их и спрятала.
— У меня и самой частенько пропадали вещи, — признается Анна. — Сначала мелочевка наподобие заколок, резинок и расчесок. Потом украшения и головные уборы. А когда у меня украли мобильный телефон, которые мне купили после долгих уговоров, моя семья меня чуть не прибила. Мол, я бестолочь, которая должна внимательно смотреть за своими вещами. Которой ничего покупать ничего дорогого. Они прекрасно знали о воровстве школе, но предпочитали винить меня, если что-то пропадало. Было, конечно, жутко обидно.
— А спустя несколько дней после отстранения Наталии от занятий ко мне подошла какая-то девочка и сказала, что меня срочно вызывает директор школы. И у меня почему-то неприятно сжалось сердце. Оно часто забилось. Было нехорошее предчувствие. Которое крепчало от того, что Эшли никак не могла успокоиться. Она радовалась, что почти избавилась от Наталии. А теперь хотела взяться за Ракель. Моими руками она также хотела подбросить ей что-то ценное в сумку. И Эшли уже знала, что именно. Шикарный кулон с сапфирами из серебра. Его носила заместитель директора. Он стоил бешеных денег и был ее самым любимым украшением, которое на ней видели едва ли не каждый день.
— Интересно, а откуда у директора школы и ее зама были такие дорогие украшения? — недоумевает Эдвард. — Бриллиантовый браслет, бриллиантовое кольцо, кулон с сапфирами… Это же все стоит бешеных денег!
— Они не были богатыми, как вы могли подумать. Это подарки обеспеченных родителей, которые как бы подкупали их. Из-за чего детей этих людей буквально носили на руках. Эшли была одной из них. Ее родители постоянно подкармливали учителей вот такими дорогими подарками: то украшения дарили, то какие-то путевки за границу, то шубы, то еще что-то… Они даже оплатили дорогущую операцию ее племяннику, который был чем-то серьезно болен.
— А, ну понятно! — восклицает Даниэль. — Кто делал дорогие подарочки, тот был королем и мог делать что хотел. А кому не повезло быть родиться с золотой ложкой во рту, тот мог сколько угодно жаловаться, но на его жалобы закрывали глаза.
— Да нет, большая часть учителей были нормальными. Некоторые очень хорошо относились к Наталии и Ракель и пытались как-то их защитить. Но вот директриса и ее зам – да, были очень падки на дорогие подарки. Если кто-то жаловался на их любимчиков, то они всегда закрывали глаза. Девочки не раз жаловались им на Эшли, но те делали вид, что в ее поступках нет ничего плохого. Мол, учитесь решать проблемы сами.
— Это правда, — кивает Ракель. — Конечно, жестокой травли с их стороны не было, слава богу. Но на их покровительство я уж точно не могла рассчитывать, ибо мы с дедушкой едва концы с концами сводили. А родители Наталии хоть и не были бедными, но они считали низостью подкупать учителей. Хотя им неоднократно намекали на то, что стоит подумать о каких-то «взносах», если они хотят, чтобы их дочке было нормально, а ее оценки были не ниже «хорошо».
— А моих дедушку с бабушкой уважали за то, что они работали учителями, —
