он себе. — Ну пиздец, а что, если он всё-таки нарушил закон? А я буду говорить — я же не знал. Как будто, нахуй, все возьмут и просто мне поверят и отпустят…»
Он сжал голову руками сильнее, будто пытаясь удержать мысли, которые выскакивали, как тараканы из горящей щели.
«А вдруг нет? Вдруг они решат, что я в курсе был? Что тоже участвовал? Что просто прикидывался дураком?»
Игорь застонал — тихо, сквозь зубы. Он встал, прошёлся по камере — три шага туда, три обратно. Сел. Снова встал.
«Семён Семёныч говорил — доверяй мне. Но где мы сейчас? В камере! Какого хрена мне тебе доверять?»
Он ударил кулаком по тонкому матрасу, пружины тут же жалобно скрипнули.
«Но если он не врал? Если он сам не знал? Если он тоже жертва?»
Игорь закрыл глаза. В голове было пусто и одновременно слишком много всего. Он снова сел, обхватил колени руками и уставился в стену. Бежевая краска, облупившаяся, с царапинами.
Он разглядывал эти царапины вновь и вновь, будто они могли дать ему ответ.
«Правда. Только правда. Ничего не выдумывать. Ничего не скрывать. Я купил акции, потому что Семён Семёныч сказал. Я не знал про грант. Я не знал, что это секрет. Я просто хотел заработать. Как все хотят».
Он повторял это про себя, как мантру, надеясь, что если запомнит эти слова, то завтра, когда снова сядет перед следователем, не запутается. Не скажет лишнего. Не промолчит о важном.
«Ебать, как же страшно», — подумал он и провалился в тяжёлое, тревожное забытьё, даже не заметив, когда закрылись глаза.
Прошло время, и сквозь дремоту он услышал, как за дверью снова загремели ключи. Игорь мгновенно открыл глаза, сел на койке, вцепившись руками в край, и уставился на дверь, готовый к чему угодно — к допросу, к переводу, к новому соседу.
Замок щёлкнул, дверь открылась.
На пороге стоял дежурный — тот самый грузный мужчина в форме, который принимал у него вещи.
— Ужин, — коротко бросил он, не заходя внутрь.
Он протянул в камеру алюминиевый поднос. Игорь машинально встал, подошёл и взял его.
На подносе была алюминиевая миска с чем-то, напоминающим суп — мутная жидкость, в которой плавали разваренные крупинки риса и редкие кусочки чего-то, отдалённо похожего на курицу. Рядом — небольшой кусок чёрного хлеба на отдельной тарелочке, похожей на блюдце, и стакан с тёплой водой. В углу подноса лежала одноразовая ложка — мягкая, пластиковая, без острых краёв, видимо, чтобы нельзя было пораниться или использовать как оружие.
Дежурный молча наблюдал, как Игорь принимает поднос, потом кивнул и спросил:
— Всё нормально?
Игорь устало пожал плечами, чувствуя, как свинцовая тяжесть давит на плечи.
— Ну… вроде да? — ответил он неуверенно.
Дежурный чуть прищурился, окинул его взглядом и спросил:
— В первый раз сидишь в камере?
Игорь удивился такому вопросу, но ответил сразу:
— Да.
Дежурный чуть усмехнулся — не зло, скорее понимающе — и кивнул на поднос:
— Давай, ешь. Я потом заберу. — он помолчал секунду, потом добавил уже более буднично: — Скучно, наверно, тут?
Игорь вздохнул, отломил кусочек хлеба.
— Ну, есть немного, — признался он. — Но лучше так, чем с соседом с синдромом Туретта.
Дежурный удивлённо поднял брови:
— В смысле? Какой еще Торетто?
— Ну, Павел, который тут был, — пояснил Игорь, усмехнувшись уголком губ.
Дежурный понимающе кивнул, и его лицо на секунду озарилось лёгкой, едва заметной улыбкой.
— А-а-а, Павел… — протянул он, а затем нахмурился и добавил: — Так у него нет синдрома Туретта.
Игорь замер с ложкой в руке, думая.
«Как это нет? — мысленно переспросил он. — Вот же сука! Он что, просто хуесосил меня?»
Дежурный покачал головой и сказал: «Короче, ешь давай. Потом в туалет отведу». И закрыл дверь.
Игорь остался сидеть с открытым ртом, глядя на захлопнувшуюся дверь.
В голове медленно, но неумолимо созревала мысль: «Значит, не было никакого синдрома, да? Ну ебать, что это за человек такой? Зачем ему это надо было делать-то?».
Игорь усмехнулся — горько, нервно, почти истерически — и уставился в свой остывший суп. Абсурд происходящего достиг своего пика. Камера, подозрение в мошенничестве, сосед, который притворялся больным, чтобы безнаказанно материть всех подряд, и он сам, сидящий здесь, в этой дурацкой ситуации.
Жизнь определённо поворачивалась к нему самой нелепой стороной.
Через несколько минут Игорь доел суп — без удовольствия, просто механически, чтобы заполнить пустоту в желудке. Хлеб размочил в остатках воды, проглотил, не жуя. Ложку положил на поднос, отодвинул его к краю койки и уставился в стену.
Минут через двадцать — или через час, он уже не различал времени — дверь снова открылась.
Тот же дежурный молча забрал поднос, кивнул в сторону коридора:
— Пошли. Туалет.
Игорь встал, вышел следом. Коридор был пуст и освещён тусклыми лампами под потолком. Они прошли несколько метров до железной двери с табличкой «Санузел».
Дежурный открыл, пропустил Игоря внутрь и сказал:
— Три минуты. Не дольше.
Туалет оказался маленькой кабинкой с унитазом без бачка, ржавым сливным краном и раковиной с капающей водой. Зеркала не было — видимо, чтобы ничего нельзя было разбить.
Игорь быстро справил нужду, плеснул в лицо холодной водой, вытерся рукавом пиджака и вышел.
Дежурный кивнул в сторону камеры и произнёс:
— Иди.
Спустя минуту Игорь вернулся в свою камеру. Дверь захлопнулась у него за спиной. Замок щёлкнул.
Он остался один в полной тишине, нарушаемой лишь редкими звуками из коридора — шагами, голосами, звоном ключей.
Игорь сел на койку, опустил голову и уставился в одну точку — на трещину в полу.
Глава 37
Минуты растягивались в часы, а часы сливались в бесконечную, тягучую ленту.
Игорь сидел, глядя то на пол, то на стену, и прокручивал в голове один и тот же бесконечный фильм. Как Семён Семёныч впервые заговорил об акциях. Как они обсуждали сделку в ресторане. Как он переводил деньги, почти не сомневаясь. Как потом оказался здесь, в этой камере, без телефона, без ремня, без шнурков и галстука.
Он думал о Карине: «Она, наверное, уже заметила, что я не пришёл. Да уж… представляю её лицо, когда она поймёт, что случилось с её соседом». Игорь усмехнулся — горько, нервно.
Он думал о Дарье. Она, наверное, тоже уже в курсе, а может, и нет. А может, Виктория Викторовна уже собрала экстренное совещание и их успели уволить.
Он думал о матери. «Она не знает, и лучше будет, если и не
