мое тело.
Но после двадцати четырех километров…
Я начала иссякать.
Мне хотелось умереть.
Каждый шаг был как пытка. Мои ноги обливались невидимыми слезами. Мои связки и сухожилия считали, что я наказываю их за что-то, что они сделали в прошлой жизни.
Какого хрена я решила, что именно марафон станет моим главным достижением? Почему нельзя было просто собрать деньги на благотворительность или что-то в этом роде? Может быть, усыновить ребенка?
Если я переживу это, то что угодно будет мне по плечу. Черт возьми, да я приму участие в соревнованиях по триатлону.
Ладно, я попробую подготовиться к триатлону, если смогу отбыть этот тюремный срок на марафоне.
Если, конечно, добегу.
Если.
Если я не умру. Потому что мне казалось, что я на пороге смерти.
Меня мучили голод и жажда, и каждый шаг отзывался болью, которая через всю спину шла прямо в голову, мой темп сбился, и я начала бежать неаккуратно. Возможно, у меня была еще и мигрень, но мои болевые рецепторы были слишком сосредоточены на всем остальном, чтобы это заметить.
Я подумала об Эйдене, о моем брате, о Диане. Я подумала о Заке.
Я закрыла глаза и усилием воли заставила себя двигаться вперед. С каждым километром становилось все труднее. Ноги отказывались слушаться.
Я замедлялась, потому что теряла сознание.
Но я могла умереть, только когда пересеку финишную черту, потому что не ради того, чтобы рухнуть прямо здесь, я тренировалась и надрывала свою задницу в течение нескольких месяцев. Во всяком случае, я становилась все более и более готовой к тому, чтобы доползти до финиша, если до этого дойдет. К тому времени, как осталась последняя миля, я уже даже не шла, а хромала и плелась. Мои икры сдались. Голени точно станут серьезной занозой в заднице на ближайшие недели, а квадрицепсы были разбиты в клочья.
Честно говоря, я чувствовала себя так, будто подхватила грипп, эболу и фарингит, – до того мне было плохо.
Оглядываясь назад, я не понимаю, как мне удалось добраться до финиша. Наверное, чистая сила воли и упрямство. Я никогда в жизни не чувствовала такой гордости за себя… и такой ярости к себе.
Кажется, я начала плакать – в основном потому, что каждая кость, каждый мускул в теле кричал от боли. И потому что не могла поверить, что действительно это сделала.
Но когда в толпе я заметила высокого темноволосого парня, пробивающегося ко мне, – вот тогда я готова была разрыдаться по-настоящему. Люди вокруг улыбались и поздравляли, но у меня не было сил даже поблагодарить их. Потому что мне нужно было только одно – и я еще этого не получила.
Мне нужно было, чтобы этот большеголовый мираж приближался ко мне. Я ждала этого три часа назад. Ждала две недели назад.
Даже через сорок футов, разделявших нас, мои затуманенные глаза разглядели его нахмуренный взгляд, когда он заметил, что я затерялась в толпе. Я рухнула на колени, игнорируя волонтеров, которые тут же окружили меня. Разумом я понимала: я не умираю. На самом деле не умираю.
Это было просто… мучительно. Мне хотелось только, чтобы меня обняли, а потом я бы приняла душ, что-нибудь съела и уснула.
Но больше всего мне хотелось, чтобы этот парень, который двигался через толпу с неумолимостью дорожного катка, оказался рядом еще быстрее. Он был подобен Моисею, раздвигающему море из людей. Как только он остановился передо мной, я вытянула руки, и он подхватил меня под мышки, с легкостью оторвал от земли, и мы оказались лицом к лицу. Я не оценила этот невероятный подвиг силы из-за того, что он сделал потом…
Я обвила шею Эйдена, и он крепко обнял меня, будто это не он бросил меня и оставил одну, когда я нуждалась только в нем. Я обхватила его руками и ногами, как обезьянка, не обращая внимания на то, как сползли мои шорты, и тем более на фотографов, которые мгновенно окружили Виннипегскую Стену и меня, хотя должны были снимать марафонцев.
Да, я плакала, прижавшись к Эйдену, а он зарылся лицом в мои волосы и низким голосом шептал мне на ухо слова поддержки.
– Моя девочка. Черт, это моя девочка.
– Что ты здесь делаешь? – прорыдала я.
– Я соскучился.
– Что?
Он сжал меня еще крепче.
– Я ужасно по тебе соскучился.
Ох черт.
– Я должен был тебя увидеть, – продолжил он.
– Ты был здесь и ничего мне не сказал?
– Не хотел тебя отвлекать, – тихо объяснил он, обхватив рукой мой затылок. – Я знал, что ты справишься.
Тут мне захотелось разрыдаться еще сильнее.
– Я умираю. Купи мне сегвей. Я никогда больше не буду ходить, – прохныкала я.
Он, что, смеялся?
– Конечно.
Я поняла, что мне абсолютно не важно, что он смеется над моей болью.
– Ты можешь отнести меня к машине?
– Ты меня оскорбляешь, Вэн. Конечно, могу. – Кажется, его губы коснулись моей щеки, но я не могла быть уверена, потому что я зажмурилась и боялась, что открою глаза и обнаружу, что все это плод моего воображения. – Но стану ли?
Я только крепче обняла его и обвила свои измученные бедра вокруг него так сильно, как только могла, но, скорее всего, меня хватило лишь на три секунды. Честно говоря, было чудом, что я вообще смогла это сделать.
Я была почти уверена, что его губы коснулись моего виска, и шмыгнула носом, оцепенев.
– Ты что, целуешь меня?
– Да. Я так горжусь тобой.
– Ладно, – всхлипнула я и еще крепче обняла Эйдена за шею. – Отвезешь меня домой, здоровяк?
Мой серьезный невозмутимый Эйден ответил:
– После того как ты минут десять погуляешь, чтобы немного остыть.
– Тебе надо пополнить запас углеводов, – сказал Эйден, входя в мою комнату с тарелкой с рисом, фасолью, авокадо, чем-то вроде жареной тыквы и спелым яблоком. В другой руке он держал стакан с водой, а под мышкой – маленькую бутылку кокосовой воды.
Я села в кровати и зевнула, отбросив в сторону плед, в который завернулась перед сном.
– Ты просто ангел.
Я все еще не могла поверить, что он вернулся. Это было как сон.
Эйден присел на краешек кровати и протянул мне стакан с водой.
– Ты хорошо вздремнула?
Учитывая, что из машины я отправилась прямиком в душ, а потом с трудом дотащилась до постели и мгновенно отключилась, чувствовала я себя неплохо. Мышцы в ногах были невероятно напряжены, и плечи тоже. Я ощущала слабость во всем теле, но думала, что это из-за того, что я съела только два
