Чтобы родственникам усопшего было не только грустно, но еще и гадко?
Зал был похож на пустой металлический барак, безликий и холодный. В центре стоял гроб, а в нем лежала моя мама.
Я не плакала. Женщина в гробу напоминала восковую куклу и почти не была похожа на маму. Она была накрашена по-другому. Лицо – абсолютно гладкое, без знакомых мне морщинок у глаз. Единственное, что я узнала, – это сережки с лунным камнем, которые мама очень любила. Я попросила надеть их на нее. Сейчас они висели на ушах чужого мне человека…
Отец произнес речь: кто-то должен был начать. Он сухо рассказал об их с мамой жизни, упомянув, что она была хорошим работником и женой и кем-то там еще. В глазах его не блестело ни слезинки. Мне показалось, что говорил отец механически, а в голове уже прокручивал, как будет жить дальше, без жены.
Потом отец обернулся ко мне, но я отвела глаза. Мне не хотелось ничего говорить при толпе посторонних людей, собравшихся у гроба. Кроме нескольких наших дальних родственников, я никого не узнавала. Видимо, это были коллеги мамы и какие-то знакомые. Я никогда не встречала их у нас дома, откуда они сейчас здесь взялись – непонятно… Кто-то даже плакал. Высокая худая женщина с букетом гвоздик произнесла прощальную речь. Но я так и не поняла, кем она приходилась маме. Я ее не слушала.
Когда мы вернулись домой, отец, не сказав мне ни слова, сделал себе на кухне чай и до вечера закрылся в спальне. В доме стало совсем тихо. Я представила себе, что так теперь будет всегда, и у меня заболела голова. Захотелось биться ей об стену, пока кто-нибудь не услышит, не придет и не спасет меня. Но разве я хоть кому-нибудь нужна?
Просидев полдня в своей комнате, к вечеру я все-таки выползла на кухню. Мне захотелось есть. Теперь приходилось готовить самой. Я поставила кастрюлю с водой на плиту и вынула из шкафа макароны. Услышала шаги и обернулась.
Отец, шаркая тапочками по полу, подошел к холодильнику. Не обращая на меня внимания, достал батон и масло и, усевшись за стол, принялся намазывать себе бутерброд.
Я выждала пару минут и все-таки окликнула его.
– Пап, макароны будешь?
– Нет, – сразу ответил отец, по-прежнему не глядя на меня.
– Как хочешь, я все равно себе варю…
Он с удивлением взглянул на меня, как будто я сказала какую-то глупость.
– Вари. Завтра, кстати, напомню, среда. Не забудь, что у тебя занятия по сольфеджио. И уроки не смей пропускать – я уже кучу денег на твою мажорскую школу спустил!
Меня как будто током дернуло. «Только что умерла мама, а он – про сольфеджио и школу?!»
– Мы вот так и собираемся теперь общаться до конца жизни?
Я еле сдержалась, чтобы не заорать. Теперь мне хотелось бить головой о стену его.
– Ты просто глупая еще. – Отец отхлебнул чай и откусил бутерброд. – И не понимаешь, что жизнь такая и есть. Все ждешь каких-то чудес, плакатики на стене рассматриваешь. Пора повзрослеть!
Его голос стал скучным и глухим, как будто со мной разговаривал чужой, далекий человек.
– Хватит! – На этот раз я действительно закричала, и мне самой стало страшно. Больше не было мамы, чтобы прикрывать меня.
– Дура! Мать твоя всю жизнь только и делала, что сводила меня с ума! – завизжал он, покрываясь пятнами. – Из-за нее я остался пустым местом, а теперь ты меня доканываешь! Заткнись и вали в свою комнату!
Нервы мои сбойнули. Я схватила со стола открытую пачку макарон и со всей силы швырнула ее на пол. Потом кинулась в свою комнату и хлопнула дверью.
Меня долго била дрожь, потом я понемногу успокоилась. Набрала на телефоне Венеркин номер. Как хорошо, что она ответила сразу. Когда я услышала ее голос, к горлу снова подступили рыдания.
Венерка заговорила тихо, будто прикрывая рот рукой:
– Погоди, я зайду в комнату, а то мама тебя услышит, начнет у меня все выспрашивать…
Я услышала шуршание и звук хлопнувшей двери.
– Венерка, я не знаю, что делать… Мамы больше нет, а с отцом я никак не смогу жить… Понимаешь, это вообще невозможно!
Вместо того чтобы хоть как-то меня успокоить, подруга надолго замолчала. Потом ответила серьезным голосом, так, будто ей сорок лет и она все знает про жизнь:
– Ты успокойся. Я понимаю, твой отец тяжелый человек… но у тебя какие есть варианты? Придется как-то уживаться. Ты подумай, как лучше с ним общаться… чтобы было не так невыносимо…
Венеркины слова меня поцарапали. И до этого все болело, а теперь как будто вообще пошла кровь. Почему я должна подстраиваться под отца?! Почему надо уживаться с человеком, рядом с которым так плохо?!
Я поняла, что больше ничего от подруги не добьюсь. Уживаться, притираться, терпеть и хитрить – это был Венеркин способ борьбы с трудностями, который мне совсем не подходил. С ее заботливой татарской семьей Венерка и представить себе не в состоянии, что родитель может не желать своему ребенку добра.
– Как мне с ним общаться?! Ты не понимаешь! Я не общаться хочу, а вообще уехать!
– Куда? Ну куда ты поедешь?
В Венеркином голосе я услышала раздражение, словно ей приходилось успокаивать неразумного ребенка.
– В Сеул, – без раздумий ответила я, и для меня самой вдруг всё стало просто и понятно. – Я уеду в Сеул.
В телефоне послышалось шуршание, и я поняла, что Венерка переодевается. Потом она зевнула.
– Давай ты поспишь, а утром мы еще раз поговорим, на свежую голову. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи.
Я нажала «отбой» и легла на кровать как была, в одежде. В моей голове сделалось удивительно пусто и тихо. Как будто я, наконец, выпустила изнутри свою мечту про отъезд, и она перестала карябать меня своими острыми краями.
На следующий день я не пошла в школу, а заполнила заявление на оформление визы. Пусть ответ от агентства пока не пришел: даже если он никогда не придет, я все равно сделаю первый шаг к своей свободе.
В середине дня мне прислала сообщение Татьяна Алексеевна: она просила, чтобы я хотя бы принесла домашку. Когда я зашла в школу, классная руководительница ждала меня в холле. Бросив на меня быстрый оценивающий взгляд, Татьяна Алексеевна кивнула в сторону своего кабинета.
– Зайдем на минутку.
Я послушно последовала за ней. Мы зашли внутрь, и Татьяна Алексеевна закрыла за нами дверь.
– Вероничка, садись.
Она усадила меня напротив своего стола и нажала на
