нет ничего приятнее, чем крепко обнять Броуди, как только он вернется.
Я про себя улыбаюсь.
– Можно задать вам один вопрос?
Эта милая женщина, к которой я так привязалась, ни минуты не сомневается.
– Да что ты спрашиваешь?!
– Когда вы с Уэйдом поженились? Вы будто бы до сих пор так любите друг друга, и это не укладывается у меня в голове. Когда я была маленькой, мои родители вели себя совсем иначе, а когда я подросла, стало еще хуже.
Мне ужасно страшно сбрасывать защитную скорлупу и открывать такие сокровенные вещи, но я уверена, что Элиза меня не осудит. В ее взгляде будет лишь ласковое понимание, за которое я крепко цепляюсь.
– Мы поженились, когда мне было восемнадцать, а ему – двадцать. В то время к свадьбам относились по-другому, но как бы то ни было, я бы все равно вышла за него так рано. Я познакомилась с Уэйдом и сразу все поняла. Такое прекрасное мгновенье – каждый вечер молюсь, чтобы не забыть его, даже если память начнет угасать. Для настоящей любви не нужно свидетельство о браке, но мне так нравится называть его своим мужем. Это просто еще один способ назвать его своим. Мне жаль, что у тебя не было возможности видеть такие отношения, пока ты росла.
– У моего отца была одна настоящая любовь – его работа. Я с этим смирилась, но до сих пор таю на него обиду, ведь он лишил меня шанса наблюдать нормальные семейные отношения в самом важном возрасте. – Я умолкаю, глядя на носки сапог. – Вы знаете, до переезда сюда я была помолвлена, но, даже когда у меня на пальце было кольцо Стюарта, я не испытывала того восторга в предвкушении главного события, какой следовало бы. Если вы плохо обо мне подумаете, я пойму. – Мой голос звучит так жалко, так неуверенно.
– Я вовсе не подумаю о тебе плохо. Нигде не написано, что мы должны хотеть в жизни одного и того же. Все дело в том, чтобы найти того, чьи мечты согласуются с твоими, какими бы они ни были, – горячо заявляет Элиза.
Я моргаю, чтобы перебороть нахлынувшие эмоции, и говорю:
– Броуди – ваш единственный внук. Разве вы не хотите, чтобы он однажды женился?
– Я много чего для него хочу, милая. Женитьба меркнет по сравнению с желанием просто видеть его счастливым.
Ее уверенные слова успокаивают меня, хоть я и сама не догадывалась, что переживаю, как бы не наткнуться на это вероятное препятствие.
Немного погодя Элиза открывает металлические ворота и пропускает меня на пастбище, наш разговор уже позабыт, и не требуется никаких смущенных благодарностей. Ко мне тут же несется Бананна, будто она все утро ждала нас. Другие коровы с любопытством ее разглядывают, некоторые подходят поближе. Меня переполняет благодарность за их желание защитить мою питомицу. Бананна нашла тут свое стадо, прямо как я, и мне от этого становится спокойно и хорошо.
Элиза первой наклоняется, чтобы почесать этого пушистика между ушей.
– Доброе утро, лапочка! Надеюсь, ты держишь наших телочек в строгости?
– Если кому это и под силу, то лишь нашей озорнице.
Бананна подпрыгивает ко мне, и я присаживаюсь на корточки, чтобы потискать ее.
– Да, я тоже по тебе скучала.
– Какая же она разбалованная, – замечает Элиза.
– Да, точно! Но это все Броуди виноват.
– Надеюсь, ты мне поверишь, если я скажу: он никогда не делал ничего подобного ни для кого другого. Твоя любовь его совершенно изменила, Анна. Мы глазам своим не верили, наблюдая, как он менялся за последние пару месяцев.
– То же самое произошло и со мной. Никогда еще я не была так счастлива. Никогда! – признаюсь я.
Элиза радостно улыбается.
– Тебя ждет благословенная жизнь, девочка! Лучше пристегнись-ка покрепче!
Я решаю не рассказывать ей, что пристегнута с тех самых пор, как встретила Броуди в «Пиксайде».
Броуди
Тело настоятельно требует, чтобы я снова сел в грузовик и поехал к дому Анны. Господи, я так по ней скучаю, что едва не сдаюсь. Так бы и сделал, если бы не боялся, что не смогу снова набраться такой решимости после того, как почувствую ее близость.
После нашего с Киллианом разговора в Нэшвилле мною двигало то же волнение. То же стремление взяться за дело и со всем разобраться, прежде чем возвращаться к своей девушке. Несколько дней ушло на то, чтобы все уладить с Вандой, и осталось последнее дело, которое нужно сделать, пока я вернулся на ранчо.
Я жалею, что так долго тянул с этим. Я иду по дорожке к конюшне, сердце колотится где-то в горле, а руки трясутся. Но я уже здесь, и пути назад нет. Это – следующий шаг. Поступок, необходимый, чтобы жить дальше. Нельзя больше прятаться от живущей в груди боли. Нельзя смотреть в будущее, оставив часть своей души в прошлом.
Когда я подхожу к конюшне, уже темно, над воротами зажигается реагирующий на движение фонарь, и я хватаюсь за ручку и отодвигаю створку. Внутри тишина, а потом слышится переступание копыт по соломе. Я включаю свет над правым рядом стойл. Скай уже смотрит на меня, как раньше, перевесив голову через загородку, когда я направляюсь к ней по проходу.
– Прости, что разбудил тебя, – шепчу я, остановившись в двух шагах.
К горлу подступает ком от переполняющих эмоций, в желудок наваливается целая груда камней. Когда я вижу, какая любовь светится в ее карих глазах, у меня подкашиваются ноги. Это слишком. Я такого не заслуживаю.
– Я подумал, мы с тобой можем прокатиться сегодня.
Она будто понимает. Переступает с ноги на ногу и тихонько ржет. У меня дрожат руки, так мне хочется ее погладить, но я сдерживаюсь. Не время.
– Я так понял, что ты не против. Но тебе придется быть ко мне снисходительной. Я подрастерял форму, – говорю я.
На боковой стенке висит седло, и я на удивление уверенно снимаю его, ощущая его приятную тяжесть. Скай терпеливо ждет, пока я открою дверцу и войду в ее стойло. Мне приходится немало повозиться, чтобы оседлать ее, но я рад, что хотя бы не забыл, как это делается. Пожалуй, глупо было думать, что это можно забыть.
Я провожу ладонью по загривку, прерывисто выдыхая от знакомого прикосновения к щекотным мягким волоскам. Все вокруг исчезает, и я наслаждаюсь ощущением, что я именно там, где и должен быть, – рядом со своей лошадью, моим лучшим другом, делившим со мной самые важные моменты моей жизни. С моей стороны было ошибкой отстраниться от
