не ладится. Если бы я была хорошей женой, я бы обязательно посадила Сергея напротив и обязательно расспросила его обо всем, чтобы поддержать и быть опорой. Но я — хреновая жена, потому что не хочу узнать что-то такое, что на моем пути отступления превратиться в полосу препятствий.
Хлопок входной двери заставляет меня дернуться на стуле, оценить взглядом ужин, который я впервые в жизни приготовила из полуфабрикатов. Честно говоря — просто для галочки: суп, рыбные котлеты, салат. Усилия — если их можно так назвать — приложила только к пирогу с яблоками, потому что их нужно было либо пустить в дело, либо — в ведро.
— Сола, родная, я дома! — Голос мужа в прихожей бодрый и громкий.
Может, я себе накрутила, что у него что-то не клеится с работой? Может это просто мозг так работает — снова хватается за повод, лишь бы ничего не менять и плыть по течению, потому что здесь все хорошо знакомо?
Я мысленно мотаю головой, и пока муж копошится в прихожей, быстро заглядываю в телефон, где у меня фото съемной квартиры и план по дням на первую неделю свободной жизни: заявление о разводе, размещение объявления о поиске работы (в другом городе!) и обязательный поход в парикмахерскую. Где-то прочитала, что женщины не зря меняют прическу после расставание — другое отражение в зеркале помогает ощущать себя другим человеком, с новыми базовыми установками.
Сергей заходит на кухню с цветами. Даже в конце целого рабочего дня костюм сидит на нем идеально, без единой складки. От него как всегда пахнет чем-то приятно сладким и железобетонной уверенностью в себе и контроле над своей жизнью. Ко мне походит сзади, кладет рядом роскошный — как обычно — букет на столешницу, а меня целует в шею. Вернее, пытается, потому что я мягко отстраняюсь, сползаю босыми ступнями на пол и привычно включаю электроплиту, чтобы подогреть ужин. И сразу же выключаю — все горячее, я же ждала его.
— Как прошел день? — спрашивает муж, ослабляя узел галстука. С этой фразы начинается наш обычный семейный ужин.
— Нормально, — ровно отвечаю я. Набираю воды в раковину и кладу туда букет. Понимаю, что цветы ни в чем не виноваты, но обрезать их и продлевать жизнь красивым ранункулюсам мне совсем не хочется. Чувствую себя предательницей не только мужа, но и тех красивых калл, которые в конечном итоге тоже завяли, как бы я ни старалась сделать их бессмертными.
Сергей наливает минералку из холодильника, делает большой жадный глоток.
«Горло же болеть будет», — фиксирует мой мозг, но я не произношу ни звука.
Заставляю себя перестать думать о нем как о мужчине, с которым десять лет делила постель — это единственный способ сделать то, что я собираюсь сделать. Потому что невозможно по живому отрезать себя от человека, который все еще «родной и дорогой», даже если уже не любимый.
Завтра я соберу второй чемодан, отвезу на квартиру и вечером мы поговорим.
И…
— Слушай, я тут подумал насчет выходных.
Я стою к нему спиной, разглядывая головки цветов. Узнаю знакомый тон — он подумал, но обычно это «я подумал и решил». Все-таки берусь за ножницы и начинаю срезать с букета оберточную бумагу.
— Что именно ты подумал? — Впервые в моем голосе прорезается ирония, но он вряд ли ее замечает.
— Мама звонила сегодня, — Сергей слегка морщится, изображая раздражение. — Говорит, давление скачет, чувствует себя неважно. В общем, я пообещал, что мы приедем к ней завтра к обеду — побудем, поможем по дому. И останемся с ночевкой — в воскресенье на дачу сгоняем, я вам мясо пожарю, а вечером уже домой.
Я медленно-медленно, контролируя каждое микроскопическое движение, проталкиваю край ножниц под ленту на букете и срезаю ее с коротким хлестким звуком. Потом откладываю их, делаю вздох и поворачиваюсь к мужу.
В его словах «прекрасно» все.
Он снова решил — сам.
Он снова придумал про ночевку, хотя клялся мне, что тот раз был последним.
А еще — дача, свекровь и мясо. Каждый раз, когда мы туда едем под таким предлогом, все заканчивается тем, что е разбивает очередной приступ давления, а я весь день стою на городе в позе сломанной березы. А мясо остается только во влажных фантазиях Сергея.
И отговорка всегда одна и та же: «Ну я же дизайнер, ну можно ведь помочь, это же моя работа». Я уже просто устала пытаться объяснять разницу между тем, что делаю я — и почему я не падаю в счастливый обморок над картошкой и помидорами.
Я смотрю на Сергея, чувствуя, как внутри словно бы застывает часовой механизм — без надрыва, просто надсадно последний раз тикнув.
— Что? — хмурится муж, но я его знаю. Я, блин, вижу, что он это не искренне. Что поднимаясь сюда с этими цветами, он уже знал, какой будет моя реакция — и все равно в который раз выбрал мать.
— Я никуда не поеду, — говорю спокойно, но воздух между нами начинает стремительно густеть.
Сергей мотает головой, делает еще глоток воды. Его взгляд бегает, хотя и не слишком усердно. Наверное, в его представлении о том, во что разовьется наш разговор, я уже сделать — нужно просто немного потерпеть и я приму неизбежную реальность.
Я бы и приняла. Наверное.
Теперь мне уже сложно сказать, сопротивляюсь я из-за Руслана или потому что градус внутреннего напряжения наконец достиг своего пика.
— Я уже сказал, что…
— Ты сказал, — перебиваю, даже не дослушав, — значит, ты и поедешь.
— Мы вообще-то семья, — слегка раздражается он. — Ничего страшного не случится, если…
— Я не твой ручной зверек, Серёж, — снова не даю ему закончить. — Не хомяк и не морская свинка, чтобы таскать меня куда тебе захочется. У меня, если ты забыл, есть собственная свобода воли. Месяц назад мы с тобой уже обсуждали этот вопрос и ты мне поклялся, Серёж, ты мне пообещал — больше никаких ночевок. Так что нет — я не поеду к твоей матери. Ни в гости, ни, тем более, облагораживать ее драгоценные томаты.
Я заебалась, Серёж, вот правда.
Но синдром «хорошей девочки» все еще не дает мне говорить такие вещи вслух. Тем более, что я все равно хочу развестись с ним без взаимных упреков и оскорблений.
Муж тяжело вздыхает — издает тот самый звук, который похож на лопнувшее терпение родителя, пока его ребенок капризничает из-за конфеты. Подходит ближе, чтобы обнять меня — улавливаю это движение до того, как поднимет
