провел рукой по губе.
— Почему мне нельзя извиняться? — спрашиваю я, подставляя одно из полотенец под струю теплой воды. — Это моя вина. И я знаю… я знаю, как важна для тебя твоя репутация.
— Нет. Она совсем не важна, — его голос звучит почти сердито. — Я думал, что важна, когда-то. Но нет.
— Мой дядя… Я сама с ним разберусь.
— Я уже разобрался, — просто говорит Раф.
Я замираю, стоя перед ним, с полотенцем, наполовину поднятым к его виску.
— Что?
— Я пригрозил ему сегодня вечером по телефону. Убедился, что он знает: у меня тоже есть доказательства. Потому что ему важна репутация, и если он снова посмеет дышать в нашу сторону, я сотру его в порошок, — взгляд Рафа прикован к моему. — Он больше никогда не пойдет против тебя. Обещаю, Пейдж. Обещаю.
Рвение в его голосе застилает мои глаза влагой.
— Правда?
— Да.
— Спасибо, — шепчу я и промакиваю рану у его губы. Так давно никто не заботился обо мне. Никто, кроме него, никто до него. Может быть, мне самой следовало разобраться с дядей. Но я так благодарна, что мне не пришлось.
И все же… Раф был так холоден раньше. Так сфокусирован.
— Мне следовало выйти из того почтового ящика, — говорю я, еще один раз. — Спасибо, что помог мне.
Его губы изгибаются в самой слабой, самой безрадостной улыбке, какую я когда-либо видела. Она исчезает мгновение спустя, когда он морщится от боли в рассеченной нижней губе.
— Не благодари меня. Не извиняйся передо мной. Ты ничего плохого не сделала и ничем мне не обязана.
— Что ты имеешь в виду?
— Твой дядя не стал бы этого делать, если бы не я. Ты не вышла бы за меня, если бы я не стал твоим единственным выходом, — он говорит, как осужденный, слова обращены к моему горлу, а не к лицу. — Иск против тебя не появился бы. Это я нарисовал мишень на твоей спине.
— Раф…
— Твои панические атаки участились с тех пор, как я вошел в твою жизнь.
— Ты не причина. Я говорила тебе это.
Он говорит так, будто не слышит меня, поглощенный огнем собственной убежденности.
— И хуже всего, что сводит меня с ума — нет никакого способа ничего из этого отменить. Я могу решить проблему, могу защитить тебя, но не могу отменить произошедшее. Я не заслуживаю тебя, и эта вина — еще один груз, который мне нести, — он медленно качает головой, его зеленые глаза сужаются. — Я не заслужил тебя.
— Тебе не нужно меня «заслуживать», — я кладу руку ему на плечо. Он опускает взгляд, будто это для него неожиданность. Его кожа теплая и немного сухая. — Я так боялась, что ты возненавидел меня сегодня за мою ошибку, за то, что опозорила тебя на весь свет.
— Возненавидел, — повторяет он, будто само это слово странное. — Возненавидел?
— Я знаю, я не та, кого ты хотел. Я давила на тебя, раздражала тебя, и да, многое делала намеренно… — трудно продолжать. Страх лижет меня изнутри, как пламя. Так долго я убегала от своих чувств. — Я — это многое. Ты любишь свою жизнь спокойной и упорядоченной.
— Возненавидел, — говорит он снова и берет мою руку в обе свои. Проводит пальцем по моему обручальному кольцу. — Да, ты давила на меня. Ты раздражала меня. Ты перевернула мою жизнь с ног на голову и вывернула наизнанку и заставляла меня хотеть кричать. И я никогда не хочу, чтобы ты останавливалась. Никогда не хочу, чтобы ты уходила.
Горло сжимается.
— Правда?
— Да. Правда, — его руки обвивают мою талию, большие пальцы упираются в ребра. — Бен был твоей семьей и подвел тебя. Я хочу быть твоей семьей, Пейдж. Я так отчаянно хочу не подвести тебя.
Я провожу рукой по его страдальческому лицу.
— О чем ты говоришь? Ты никогда меня не подводил.
Он медленно качает головой. Я беру полотенце и начинаю протирать его предплечье, смывая кровь. Это должно прекратиться. Он больше не может так поступать с собой.
— За что ты наказываешь себя? — спрашиваю я.
Он наклоняется вперед, упираясь головой мне в живот, и дышит прерывисто, глубоко.
— Скажи мне, — шепчу я. Моя рука находит его густые волосы, и я бережно перебираю их, стараясь не нажимать слишком сильно. Он однажды сказал, что всегда защищает голову. Чтобы не было видимых синяков. Но на всякий случай, если сегодня он этого не сделал, я не хочу причинять ему еще больше боли. — Раф… поговори со мной.
— Если я скажу тебе, — говорит он, голос глухо отдается в шелке моей ночнушки. — Ты никогда больше не посмотришь на меня так же.
— Сомневаюсь.
— А я нет, — в его голосе звучит безысходность.
— Скажи мне, Раф. Доверься мне.
Он делает глубокий вдох.
— Я виновен в смерти Этьена. Это была моя идея — в тот день спуститься по тому склону. Я даже не дал ему слова сказать. Просто рванул вниз, и у него не было выбора, кроме как последовать за мной.
Мое сердце разрывается от боли за него.
— Раф…
— Он был старше. Вне трасс главным был он. Но я хотел подразнить его… и он заплатил цену.
— Раф, тебе было тринадцать.
— Это не оправдание. Никогда не будет оправданием, — бормочет он, уткнувшись лицом мне в грудь. — Иногда кажется, что я вот-вот утону во всем этом. Я живу его жизнью. Получил все, чего не получил он, и это моя вина. Я не переживу, если подведу и тебя тоже, — он откидывается назад, и его глаза, встречающиеся с моими, пугающе пусты. — Ты иногда называла меня идеальным, в качестве оскорбления. Но это ты до боли идеальна, а я никогда не буду тебя достоин.
— Это неправда. Ни одно из этих слов не правда. Ты говорил об этом с кем-нибудь раньше?
Он однократно качает головой.
Вся тяжесть этого обрушивается на меня, и внезапно все становится таким осязаемым. Он. Я. Мы. Этот дом, наша спальня, кольцо на моем пальце, тепло его поцелуев и то, как он держал меня во время каждой панической атаки. Это реально, и должно бы ощущаться, как клетка, сжимающаяся вокруг меня. Эмоциональная тяжесть всего этого.
Но этого нет.
Потому что он — это он, а я — это я, и каким-то образом мы до сих пор пробирались сквозь все это.
— Это была не твоя вина, — я кладу руки ему на лицо, мягко отводя его назад, чтобы встретиться взглядом. — Ты был ребенком. Из всех, кто был ответственен в тот день, твоя вина — наименьшая.
