закрыть кредиты и дать родителям возможность спокойно выдохнуть. Да и как я сейчас уйду? Юля снова жалобно всхлипывает, горячо дыша мне в ключицу. Бросить этого напуганного, травмированного ребенка один на один с ледяным мужиком, которого она до одури боится, у меня просто совести не хватит.
В конце концов, это ведь явно ненадолго.
Обычная экстренная мера. Месяц, максимум два, пока малышка не привыкнет к отцу, а он не подберет ей целый штаб профессиональных гувернанток с дипломами. А потом я с чистой совестью и полным банковским счетом вернусь в свою тихую невидимую жизнь. Нужно просто немного потерпеть.
Под его тяжелым взглядом я опускаю глаза на бумагу и ставлю кривую дерганую подпись в самом низу приказа.
Глава 9. Предупреждение
Аня
Юля сидит у меня на коленях, медленно жует печенье и не сводит с меня настороженных глаз. Я глажу её по спутанным кудряшкам, и мне кажется, что если я перестану это делать хотя бы на секунду, она снова начнет кричать. Или просто рассыплется, как стеклянная.
Зарубин стоит у окна, повернувшись к нам спиной, смотрит в телефон, будто что-то читает, потом поворачивается ко мне.
— Анна, ваш новый кабинет будет готов через десять минут. Можете перебираться туда.
Я моргаю, пытаясь осознать смысл его слов. Новый кабинет? У меня? Младшего администратора с первого этажа? Так вот, что он имел в виду, когда сказал, что я буду за стенкой. Кабинет-детская. Как удобно.
— Спасибо, — выдавливаю я, чувствуя, как язык прилипает к небу. — Но... мне нужно забрать свои вещи. С прежнего рабочего места.
Он молчит. Просто смотрит на меня своими серыми, холодными глазами, и я не понимаю, о чем он думает. Секунда. Другая. Наконец он коротко кивает.
— Ладно. Туда и обратно. Пулей.
Я киваю в ответ и осторожно пытаюсь перехватить Юлю поудобнее, чтобы встать. Девочка чувствует мое движение, и её сонная расслабленность испаряется в одно мгновение.
Она открывает глаза, смотрит на меня, потом переводит взгляд на дверь, и её губы начинают дрожать.
Я знаю этот взгляд. Я уже видела его сегодня несколько раз. Предвестник беды. Ещё секунда — и она включит сирену. Ту самую, от которой даже у закаленных охранников подкашиваются колени.
— Тихо, тихо, маленькая, — шепчу я, прижимая её к себе крепче. — Я никуда не ухожу.
Она вцепляется в мою блузку с такой силой, что ткань натягивается, и я слышу, как трещит шов. Её пальцы — маленькие, но цепкие, как у обезьянки, которая вцепилась в ветку и не собирается отпускать.
Я поднимаю глаза на Зарубина.
Вопрос повисает в воздухе, даже не произнесенный вслух.
Я с Юлей?
Он смотрит на дочь. На её побелевшие костяшки. На её лицо, которое сейчас снова готово исказиться криком. Потом переводит взгляд на меня.
— Только с ней, — говорит он жестко, и в этом «только» слышится приказ, от которого не отмахнуться. — И в сопровождении охраны.
Я киваю, хотя внутри всё сжимается. Охрана. Значит, спускаться на первый этаж я буду не одна. И Юля будет со мной. Представляю, какой я фурор произведу в своём скромном пространстве отдела обеспечения.
Блин, надеюсь, хоть там на меня никто волком смотреть не будет. Вроде я со всеми в хороших отношениях.
— Я вас поняла, — тихо говорю я и поворачиваюсь к Юле. — Слышишь, солнышко? Мы идем вместе. Ты пойдешь со мной, хорошо?
Она всхлипывает, но кивает. Её хватка чуть ослабевает, но не настолько, чтобы я могла выдохнуть с облегчением.
Зарубин кивает и нажимает кнопку селектора на стене:
— Зайди.
Дверь бесшумно открывается, и на пороге появляется тот самый здоровенный охранник, что привёл меня на сороковой этаж. Серый. Он выглядит так, будто его только что выдернули из строя: спина струной, взгляд устремлен прямо перед собой.
— Проводишь Анну Николаевну и Юлию на первый этаж, — чеканит Зарубин. — Будешь рядом постоянно. Ни на шаг не отходить. К девочке никто не должен приближаться. Если кто-то попытается заговорить, фотографировать, трогать — пресекаешь жестко. И да… Документы на пропуск Анне Николаевне оформить в течение часа. Постоянный доступ на сороковой этаж.
— Вас понял, Максим Эдуардович, — голос у охранника глухой, басистый, но я слышу в нем нотки искреннего облегчения.
Наверное, рад, что его не уволили за то, что упустил ребенка, который каким-то чудом добрался до архива.
— Юля, — голос Зарубина становится чуть тише, и я вижу, как он делает осторожный шаг вперед. — Ты пойдешь с Аней. А я буду ждать вас здесь.
Девочка не отвечает. Она просто сильнее прижимается ко мне и прячет лицо у меня на плече. Но по крайней мере, она не кричит. И это, кажется, уже прогрессом.
Мы выходим в коридор, и я чувствую, как на нас обрушивается тишина приемной.
Девушки-секретарши, которые еще час назад смотрели на меня как на чучело, сейчас замерли за своими столами, как статуи. Их глаза — накрашенные, ухоженные, с идеальными стрелками — провожают нас до самых лифтов. Я слышу, как за спиной шепчутся, но слов не разбираю. И, честно говоря, не хочу разбирать.
Серый нажимает кнопку вызова лифта, и я встаю чуть впереди него, чтобы Юля не видела его широкую спину в черной форме. Девочка и так на взводе: каждые две секунды вздрагивает, когда в коридоре кто-то проходит, и сжимает меня с такой силой, что, кажется, скоро на моих ключицах останутся синяки.
Лифт приезжает с мелодичным звоном, и мы заходим внутрь.
— На первый? — уточняет Серый, нажимая кнопку.
— Да. Отдел обеспечения, — киваю я.
Пока лифт едет, я пытаюсь успокоить собственное сердцебиение. В голове крутится только одна мысль: как я сейчас зайду в наш опен-спейс? В чем я? В грязной, порванной блузке, с растрепанными волосами, с чужим ребенком на руках и личным охранником генерального директора за спиной.
Зинаида Петровна меня убьет.
Или не убьет. Потому что, наверное, ей уже позвонили из кадров. Или из юридического. Или сам Зарубин ей пригрозил, что отправит мести дворы. От этой мысли мне становится одновременно смешно и страшно.
Двери лифта открываются, выпуская нас в длинный коридор с потертым линолеумом и флуоресцентными лампами под потолком. Здесь пахнет дешевым кофе из автомата, офисной пылью и, кажется, безысходностью. Мой родной запах.
Юля морщит носик.
— Туда, — указываю я налево, и Серый кивает, становясь чуть ближе ко мне, чтобы прикрыть нас со спины.
Мы заходим в опен-спейс, и время останавливается.
Сначала я слышу только собственное дыхание и тихое сопение Юли. А потом наступает
