я, целуя её в макушку. — Мы с тобой не будем бояться. Договорились?
Она кивает и снова прячет лицо у меня на плече.
Сороковой этаж приближается с каждой секундой, и вместе с ним — новый, пугающий мир, в котором мне предстоит выжить.
Аквариум с акулами, говоришь, Света?
Я делаю глубокий вдох. Ну что ж, придётся учиться с ними плавать как-то.
Глава 10. Первая искра
Аня
Лифт с мелодичным звоном открывает двери, и я делаю шаг в приемную, чувствуя, как напряжение возвращается с утроенной силой. Секретарши снова провожают нас взглядами, но сейчас я хотя бы знаю, куда идти.
Серый останавливается у входа, кивает в сторону распахнутой двери:
— Вам туда, Анна Николаевна. Кабинет подготовили.
Я заглядываю внутрь и на секунду теряю дар речи.
Это не кабинет. Это комната из какого-то дизайнерского журнала, которую кто-то явно собирал с бешеной скоростью, но с пугающей тщательностью. Слишком красиво. Слишком хорошо. Слишком… всего слишком.
Светлые стены, большое окно с видом на город. В углу — мягкий ковер с длинным ворсом, такой пушистый, что хочется снять туфли и пройтись босиком. На ковре уже разбросаны разноцветные пуфы в виде зверушек — зайцы, мишки, что-то розовое и круглое, напоминающее единорога. Вдоль стены — низкий стеллаж с книгами, игрушками и несколькими коробками, из которых явно не успели достать содержимое.
Мой новый стол стоит ближе к двери. Небольшой, аккуратный, с компьютером, лампой и пустой подставкой для бумаг. Рядом — детский столик с набором фломастеров и раскрасок. А в углу, у самого окна, притулилось маленькое креслице-мешок, которое выглядит настолько уютным, что я сама хочу в него зарыться.
Юля на моих руках затихает. Она отрывается от меня и тоже смотрит.
Я чувствую, как ее напряжение начинает понемногу отпускать — наверное, этот свет, эти яркие пятна и мягкие текстуры действуют на нее успокаивающе.
— Смотри, маленькая, — шепчу я, аккуратно опуская ее на пол. — Здесь есть игрушки. Хочешь посмотреть?
Она не отвечает, но и не сопротивляется. Ее ноги касаются пушистого ковра, и она замирает, глядя по сторонам круглыми глазами. Взгляд цепляется за рассыпанные детали пазла на низком столике.
Юля медленно, словно во сне, опускается на колени, потом садится на ковер, поджав под себя ноги. Она протягивает руку к пазлу, берет одну деталь, прикладывает к краю картинки, откладывает, берет другую.
Я выдыхаю с облегчением. Она занята. Хотя бы на минуту.
Пытаюсь аккуратно отойти к столу, чтобы разобрать сумку, но Юля мгновенно реагирует. Ее рука хватает меня за край юбки, и она поднимает на меня испуганные, предупреждающие. Готова снова включить свою неизменную сирену.
— Я здесь, — говорю я быстро. — Никуда не ухожу. Я просто сяду за стол, хорошо? Видишь? В двух шагах.
Она смотрит на стол, потом на меня, потом снова на пазл. Пальцы чуть ослабевают, но не отпускают. В итоге она находит компромисс: держит меня за подол, сжимая ткань сильнее, и продолжает собирать картинку. Такое ощущение, словно одной рукой она придерживает мое присутствие как гарантию безопасности.
Я поворачиваюсь к столу, чувствуя себя одновременно нелепо и трогательно. Младший администратор с ребенком на привязи.
Сумку ставлю на стул рядом. Я начинаю выкладывать вещи — кружку, сменные туфли, ежедневник, пару ручек, запасную зарядку. Пытаюсь найти им место на новом столе, который кажется слишком чистым и чужим для моих скромных канцелярских принадлежностей.
Юля, видимо, почувствовав себя наконец-то в безопасности или увлёкшись сильно пазлом, ослабляет руку, а потом убирает. Я бросаю на неё быстрый взгляд. Девочка действительно увлечена головоломкой.
Возвращаюсь к своему делу, двигаясь теперь более уверено. Но руки дрожат всё равно. Наверное, от переизбытка адреналина за сегодня. Или оттого, что я до сих пор не могу поверить, что нахожусь в комнате, смежной с кабинетом самого Зарубина. Дверь между нами открыта настежь — я отлично вижу край его огромного стола, часть панорамного окна и темный силуэт, который движется там.
Страшно. Очень страшно.
А еще Светкины слова засели в голове занозой.
«Аквариум с акулами». «Сожрут». «За людей не считают».
Но я продолжаю наводить свой порядок, пытаясь выкинуть из головы всё лишнее. Моя жизнь кардинально переменилась, и мне нужно выдохнуть, переосмыслить. Но делать это, зная, что за стеной Зарубин — невероятно сложно.
Когда заканчиваю с расстановкой своих скромных пожитков, делаю шаг назад, чтобы оценить, как кружка смотрится на столе. Но...
Врезаюсь во что-то мягкое, круглое и абсолютно неожиданное. Детский пуфик в виде единорога, который я не заметила, потому что он оказался прямо у меня за спиной.
Мир наклоняется.
Я чувствую, как теряю равновесие, как пятка соскальзывает с плюшевой игрушки, как центр тяжести смещается куда-то за пределы моего тела, и я начинаю падать назад. Спиной. На пол. Глупо, нелепо, с грохотом.
Супер. Не хватало только эпичного падения после всего, что я за сегодня успела пережить. Бедная моя спина, мало ей досталось папками в архиве, видимо.
Я закрываю глаза, готовясь к удару.
Но удар не приходит.
Вместо холодного пола — жар. Горячий, плотный, почти обжигающий. Чьи-то руки перехватывают меня за талию и предплечье за долю секунды до того, как я успеваю коснуться ковра.
Меня держат. Крепко. Так, что я чувствую каждый палец сквозь тонкую ткань блузки. Пять пальцев на талии — широких, сильных, невероятно горячих. И еще одна рука на предплечье, фиксирует, не дает дернуться.
Мое сердце пропускает удар.
А потом бьет так, что в ушах звенит.
Я открываю глаза и вижу прямо над собой лицо Зарубина.
Он склонился, держит меня на весу, и наши лица разделяет каких-то жалких двадцать сантиметров. Я вижу каждую морщинку у его глаз, вижу, как дергается желвак на скуле, вижу его глаза — серые, глубокие, сейчас почему-то потемневшие, как грозовое небо перед бурей.
От него пахнет деревом, кожей, табаком и чем-то еще, мужским, первобытным, отчего у меня перехватывает дыхание.
Я чувствую его пальцы на своем теле.
Даже сквозь ткань. Даже сквозь слой блузки и, наверное, слои моей собственной растерянности.
Это как удар током.
Настоящий, электрический, который проходит от точки соприкосновения на талии прямо вверх по позвоночнику, рассыпается искрами под ребрами, сжимает горло и заставляет сердце биться где-то в ушах.
Я резко вздрагиваю. Так сильно, что он, кажется, это чувствует — его пальцы на моей талии на секунду сжимаются сильнее, прежде чем я начинаю судорожно отстраняться.
— П-простите, — бормочу я, чувствуя, как лицо заливает краской. Щеки горят, уши горят,
