Генеральный папа - Ника Лето

Я выскальзываю из его рук. Отступаю на шаг, спотыкаясь уже о собственные ноги, и хватаюсь за край стола, чтобы не упасть снова.

Сердце колотится так, что, наверное, слышно во всем кабинете. Я не могу поднять глаза. Смотрю на свои туфли, на ковер, на единорога, который стал причиной всего этого безобразия, куда угодно, только не на него.

— Я сейчас... я уберу эти игрушки с прохода, — продолжаю лепетать, голос дрожит. — Они, наверное, специально для Юли, но я поставлю их в угол, чтобы никому не мешали...

И всё-таки решаюсь поднять на него глаза.

Я вижу, как он стоит напротив меня со странным выражением лица, которое я не могу расшифровать.

Как его пальцы, только что державшие меня за талию, медленно сжимаются в кулак.

Как он смотрит на этот кулак секунду, другую.

Как его челюсти сжимаются так, что на скулах проступают желваки.

Как он переводит взгляд на меня, как у него расширены зрачки.

— Анна, — низко, хрипло произносит он.

Я вздрагиваю и снова опускаю глаза в пол. Не понимаю его реакцию. Наверное, его бесит, что я такая неуклюжая. Неподходящий кадр для его безупречного офиса.

— Я... мне нужно положить вещи... — бормочу я, судорожно хватая со стула сумку и делая вид, что очень занята раскладыванием содержимого по ящикам.

Молчание. Тяжелое, густое.

— Пуфик оставьте, — говорит он наконец. — Все девочки любят единорогов.

Я киваю, все еще глядя в стол. Пальцы дрожат так, что я роняю зарядку, и она с глухим стуком падает на пол.

Боже. Просто фиаско моего первого рабочего дня в святая святых. Как же стыдно.

Юля на ковре даже не поднимает головы. Не смотрит на нас. Она сосредоточенно вставляет деталь пазла на место.

Я слышу, как Зарубин делает шаг. Потом еще один. Я сжимаюсь внутренне, ожидая, что он скажет что-то еще. Сделает замечание. Прикажет быть осторожнее. Вышвырнет меня за неуклюжесть.

Но он проходит мимо. В свой кабинет.

Я поднимаю глаза как раз в тот момент, когда он садится в кресло и поворачивается к монитору. Его лицо снова непроницаемо. Лед, сталь, контроль.

Я выдыхаю, чувствуя, как сердце постепенно возвращается в нормальный ритм, и сажусь на стул. Ноги не держат.

Юля поднимает голову, смотрит на меня, потом на открытую дверь в кабинет отца, потом снова на меня. Она ничего не говорит, просто снова возвращается к пазлу.

Я смотрю на свои руки. Они все еще дрожат.

А ещё моя кожа горит. Прямо там, где были его пальцы.

Глава 11. Золотая клетка

Аня

Электронные цифры в правом нижнем углу монитора бесстрастно перескакивают на 19:00.

Мой первый, совершенно безумный и сюрреалистичный рабочий день в роли «администратора приемной» подошел к концу. Я вымотана так, будто вручную разгрузила вагон с углем, а потом этот же вагон меня переехал. Гудит спина, ноют ноги, а в голове — сплошная вязкая каша из потрясений.

Я откидываюсь на спинку удобного офисного кресла и тихонько выдыхаю.

Юля сидит прямо на пушистом ковре в двух шагах от моего стола. Она обложилась новыми фломастерами, которые курьер притащил пару часов назад, и увлеченно раскрашивает какого-то мультяшного кота. За последние несколько часов девочка немного оттаяла. Она больше не вздрагивает от каждого шороха, хотя по-прежнему не отходит от меня дальше, чем на пару метров, и постоянно проверяет взглядом, на месте ли я.

Дверь в смежный кабинет генерального прикрыта, но не до конца. Оттуда доносится приглушенный голос Зарубина, который ведет какие-то телефонные переговоры на английском. Низкий, ровный, уверенный тембр, от которого у меня по коже почему-то каждый раз бегут мурашки.

Я смотрю на часы еще раз. Пора. Я ведь теперь живу здесь, на работе, двадцать четыре часа в сутки. Мой мозг всё еще отказывается принимать эту информацию, но подпись на контракте с космической суммой оклада говорит об обратном.

Тихо встав со стула, я беру со спинки свое старенькое, купленное на распродаже серое пальто. Надеваю его, просовывая руки в рукава, беру сумочку и медленно опускаюсь на корточки рядом с девочкой.

— Юленька, — зову я максимально мягко и ласково.

Девочка поднимает голову от раскраски. Ее огромные, пронзительно-серые глаза смотрят на меня с легким вопросом.

— Солнышко, послушай меня внимательно, — я улыбаюсь, стараясь говорить спокойно и обыденно. — Рабочий день закончился. На улице уже темно. Мне нужно съездить к себе домой на пару часиков. Я только соберу чемодан — возьму свою пижамку, зубную щетку, одежду, чтобы переодеться на завтра... и сразу же вернусь к тебе. Честно-честно, обещаю. Одна нога здесь, другая там. А ты пока побудь с... э-э… с Максимом Эдуардовичем. Он там, за стенкой.

Я произношу эти безобидные и, казалось бы, логичные слова, но даже не успеваю понять, какую фатальную ошибку совершаю. Для меня фраза «я скоро вернусь» — это обычный бытовой рефлекс. А для брошенного родной матерью пятилетнего ребенка нет понятия «скоро».

Забурин успел обрисовать мне картину случившегося, от которой я пребывала в трансе несколько часов. Но я уже как-то адаптировалась к мысли, что так бывает. Наверное, у той женщины были причины для всего этого безумия.

А вот Юля точно не успела принять и осознать. И я только что невольно надавила на больное. Розовая пластиковая крышечка от фломастера выпадает из дрогнувших детских пальцев и катится по ковру.

Юля замирает вся целиком. Даже грудная клетка перестает вздыматься. А потом в ее огромных глазах начинает стремительно, как цунами, подниматься непроглядно черный ужас. Наверное, та женщина на вокзале, ее мать-кукушка, сказала ей перед уходом точно такие же слова. «Я скоро вернусь, посиди здесь».

— Нет... — выдыхает Юля. Губы девочки начинают мелко трястись. — Н-нет!

Она бросается ко мне с такой силой, что я едва не падаю на спину. Девочка мертвой хваткой вцепляется в полы моего дешевого пальто, путаясь в них, судорожно карабкается по моим коленям, пытаясь обхватить меня за шею.

— Не уходи! Не бросай! — ее голос срывается на истошный, пронзительный визг, от которого закладывает уши. — Моя! Аня, моя! Нельзя уйти!

У нее начинается жесточайшая паническая атака. Девочка задыхается, захлебываясь слезами и воздухом, и ее крошечное тело бьет пугающе крупная дрожь. Она кричит так, словно с нее живьем сдирают кожу.

— Юля! Юленька, тише, господи!

Я в панике падаю на колени прямо на ковер, судорожно обхватывая ее бьющееся тельце. Я пытаюсь