котором я тогда была.
Иногда сложно поверить, что это один и тот же человек. Как журналист, я наконец понимаю разницу между фантазией о жизни знаменитостей, в которую верят многие, и реальностью их повседневной жизни. Это понимание приходит только тогда, когда оказываешься за кулисами, там, где нет камер и громких заголовков.
Не то чтобы жизнь с частными джетами и яхтами была невозможна. Она вполне реальна. Просто для повседневности она непрактична. Режим Истона именно такой, каким он его описывал, далекий от показной роскоши. И при этом он совсем не скучный, как пытался уверить меня. Он внимательный, умный, проницательный. Мне нравится слушать, как он говорит обо всем на свете.
Мы спорим. Иногда по-настоящему не соглашаемся друг с другом. Но в конце каждого разговора просто смотрим друг на друга с тоской в глазах и в голосе, когда мы вынуждены оторваться от экрана телефона. С самого Далласа он пишет или звонит мне каждый день, без единого пропуска. Мы не раз засиживались за разговорами по телефону допоздна, и с каждой такой ночью я всё сильнее убеждаюсь в одном: я важна для него.
— Я никогда не видел фотографий твоей мамы, — замечает Истон, когда я закрываю шкаф, забитый под завязку детским хламом из прошлых лет. И всякой ерундой, которую мои сентиментальные родители так и не выбросили, даже превратив мою старую комнату в гостевую.
— Правда? Ну, это легко исправить, — отвечаю я.
Я выхожу из спальни и иду по длинному коридору. Между гостевыми комнатами вдоль стены тянется ряд фотографий в рамках. Я просматриваю их, пока не нахожу более-менее свежую, и переворачиваю камеру.
— Это моя мама, Эддисон Уорнер Херст Батлер, — улыбаюсь я.
— Ничего себе набор фамилий.
— Обычно она просто Батлер. Этот снимок сделали два года назад, на День благодарения.
На фото папа улыбается за ее спиной, обнимая ее сзади, а она держится за его руку и улыбается скорее ему, чем в камеру.
— Это один из моих любимых снимков.
— Она очень красивая, — говорит Истон. — Но ты больше похожа на отца.
— Она ему этого до сих пор не простила, — усмехаюсь я.
— Они выглядят счастливыми, — замечает он.
Я вздыхаю.
— Да. Так и есть, — соглашаюсь я и снова перевожу камеру на себя. — Это странно?
— Для меня — нет. Совсем нет. Но мне жаль, если для тебя — да.
— Это просто чувство вины.
— Мы не делаем ничего плохого, — настаивает он.
— Это ты так считаешь.
— Детка, давай не будем об этом сегодня, ладно?
— Хорошо. Прости, — отвечаю я и снова поворачиваю камеру к стене с фотографиями.
Я случайно задерживаюсь на одном снимке, который мне совсем не нравится, как вдруг из динамика телефона раздается шквал возмущенных возгласов, а у меня мгновенно краснеют уши.
— Ты не должен был это видеть.
— К черту. Верни камеру назад, — приказывает он.
Я качаю головой.
— Сейчас же.
Вздохнув, я снова переворачиваю камеру на фотографию, где я в топе от бикини и крошечных шортах стою у ограды пастбища перед Перси и держу поводья.
— Чуть левее, — снова командует он.
— Господи, какой же ты командир.
— Вот. Отлично.
— Что?! — я разворачиваю камеру и вижу уведомление о том, что ИК сделал скриншот.
— Извращенец, — фыркаю я. — Мне там едва семнадцать было.
Его красивое лицо расплывается в довольной ухмылке.
— Я сотру себе кожу сегодня, глядя на эту фотографию.
— Бесстыдник, — смеюсь я.
Мы болтали по телефону уже несколько часов. Большую часть времени он был в дороге и всё равно отказывался меня отпускать, даже когда заселялся в отель. Пока он распаковывал вещи, я готовила ужин. Пока он заказывал рум-сервис и звонил своему бизнес-менеджеру с гостиничного телефона, я принимала душ. Мне понравилась каждая минута. А то, что он ни при каких обстоятельствах не хотел заканчивать звонок, согревало меня изнутри, потому что это было самым близким к ощущению, что мы действительно вместе.
У Истона есть редкий дар превращать самые обычные дни в нечто особенное и наполнять смыслом даже самые рутинные вещи. И это ничуть не меняется. Даже по FaceTime.
— Твои родители живут во дворце, а ты в коробке из-под обуви, — усмехается он.
— А сколько квадратных метров у того дома, который ты называл тюрьмой?
— Я не это имел в виду. Я съеду, как только закончится тур. Я пытался найти жилье после того, как ты уехала из Сиэтла, но отец меня сдал, и мама взбесилась. Поверь, я и сам понимаю, что мне, черт возьми, давно пора жить отдельно. Но в свое оправдание скажу: я ночевал в студии, а не дома. И это не казалось неловким… до недавнего времени.
— Не смущайся. И даже не думай, что я не знаю, какой ты прагматичный.
— Ты сейчас назвала меня скупердяем?
— Ну… может, чуть-чуть, — улыбаюсь я, заходя в комнату.
— Я просто умею распоряжаться деньгами, — возражает он. — Это разные вещи.
— Пусть будет так. Тем более ты всё-таки раскошелился на частный самолет, — я откидываюсь на подушки, и его взгляд скользит вниз.
— Вообще-то я попросил об услуге, — признается он с неловкой улыбкой.
— Ах ты ж гад. А я думала, ты за это заплатил. Неплохая, значит, услуга.
— Хорошо, когда есть друзья.
Он на секунду отводит взгляд, и я понимаю, что он смотрит на часы на тумбочке.
— Уже поздно. Ты устала, детка?
— Немного. Но я не хочу заканчивать разговор.
Он приподнимает бровь.
— Я про звонок, — смеюсь я. — В смысле… не то чтобы я вообще этого хотела. Ну, ты понял.
— Вот он, твой талант к формулировкам. Слава богу, я свободно говорю на батлеровском[97].
Он смеется в голос, глядя на мою реакцию.
— Поцелуй меня в задницу, Краун.
— Господи, я бы всё отдал, чтобы сделать это. И кое-что еще.
У меня уже сводит щеки от того, как широко я улыбаюсь.
— Ну, хорошо. Ты прощен.
— Отлично. Надевай пижаму, — мягко приказывает он. — Я уложу тебя спать.
— Э-э… — я бросаю взгляд на спортивную сумку. — Мне и так нормально.
Его смешок наполняет комнату.
— Это что за заминка?
— Никакой заминки.
— У тебя шея уже краснеет, детка. И смысла лгать мне нет… — он делает паузу, и на его лице появляется самодовольная улыбка. — А, я понял. Знаю, в чем дело. Давай, надевай свою сексуальную шапочку, мисс Маффет.
— Вообще не понимаю, о чем ты говоришь.
— Прекрасно понимаешь, — поддразнивает он. — Я знаю, что она там. Давай, показывай.
— Ладно, — вздыхаю я и подхожу к спортивной сумке.
Я ставлю телефон рядом, так что Истон видит только потолок.
— Но не уверена,
