в котором черным по белому было написано, что нельзя ни говорить, ни касаться женщин, с которыми ты не связан родственными узами. В те времена горожане действовали сообща – они не боялись друг друга, лишь внешнего мира и тех, кто не согласен с их правилами. Постепенно Карл заполнил участок своими людьми, теми, кто верил в Устав. И город перешел в его власть и власть совета. Устав стал местной Библией и сводом законов.
– Сколько лет ты потратил, чтобы узнать все это?
– Всю никчемную жизнь. Кстати, про красоту Ив мне рассказала миссис Вайс.
Воспоминание о ней, а точнее, о тех днях, когда Сид был еще жив, вызывает улыбку.
– Я помню ее.
Ее лицо давно размылось в памяти, но я помню запах, который стоял в доме престарелых: лекарств, мочи и старости. Я ненавидела его, но теперь его нет, как и тех стариков, как и воспоминаний о далеком прошлом города.
– Она говорила, что мой дед был главой совета и держал город в ежовых рукавицах.
– Так и было. Твой дед, Уильям Мэйрон, был уважаемым человеком, как и Карл. И так было долгие годы, пока власть рабочих не перешла во власть церкви, пока на смену Уильяму не пришел Патрик. До него преподобные тоже имели власть – Корк всегда чтил священников, но Патрик изменил все безвозвратно. Словно ангел с небес, он снизошел к нам, молодой и прекрасный, и подарил то, чего все втайне желали.
– Что же?
– Надежду. Можно сказать, тебе повезло. Приехав сюда семь лет назад, ты застала Корк в расцвете.
– Почему ты не рассказал мне тогда?
– О Патрике?
– О том, что он делает.
– Я не знал всего, да и не собирался втягивать тебя в это. Я не предполагал, что ты зайдешь настолько далеко. Я был уверен, что к концу учебного года ты сорвешься с места и убежишь. Я надеялся на это.
– Ты меня недооценил. Я протянула еще целое лето.
– Мне жаль.
– Чего именно?
– Что Патрику пришлось пожертвовать Луизой ради города.
Мое сердце и душа всегда были Твоими. Одно слово, и я буду Твоим. Прошу.
– Все было не так, – говорю я.
– Что?
– Патрик молил ее остаться с ним. Он отказался бы от церкви, от сана, от Корка ради нее, но она пожертвовала им ради благополучия города. И за это я благодарна ей.
– Благодарна?
– Да. Она оставила Патрика здесь, и жизнь в Корке стала лучше. Для него. – Нилу не нужно спрашивать, кто такой «он». Его имя… мне не хватает сил его произнести. – Когда-нибудь станет легче?
– Нет.
Воцаряется долгое молчание – тиканье часов, скрип половиц, мерное дыхание, – а потом я беру себя в руки и возвращаю адвокатский тон:
– Почему ты говоришь мне об этом сейчас?
– Потому что я очень много думал об этом. Патрик тоже не всегда поступал правильно. Он совершал зло – много зла, чтобы получить ту власть, которую имел, и оказаться там, где он был, чтобы совершить много добра.
– Хочешь сказать, Кеннел идет по его стопам?
– Это мне неизвестно. Возможно, он просто прихвостень. По крайней мере, выглядит это так. Слепо доверять ему не стоит, но и списывать со счетов – тоже.
Часть 2. Гнев
Толстой как-то написал, что любовь – это бесценный дар.
Это единственная вещь, которую мы можем подарить, и все же она у тебя остается. И это так.
Но ужас в том, что порой мы не выбираем того, кому его преподнести.
И тогда он превращается в пытку.
Из сочинения Питера Арго «О любви»
1
Воскресенье – самый ненавистный день в Корке: притворяться другим человеком нужно с удвоенной силой. Презираю лицемеров и лжецов, но вынуждена быть одним из них. Во внешнем мире я играю эту роль не первый год и справляюсь вполне успешно, но делать это в Корке гораздо труднее. Здесь я более уязвима, моя плоть оголена, я превращаюсь в сплошной нерв: плохо сплю, плохо ем, постоянно начеку, постоянно на грани. Из-за Патрика. Из-за Сида. Они возненавидели бы меня, если бы знали, к чему я пришла.
На службу я надеваю одежду, которую дала Хелен: льняную блузку и юбку – она велика, поэтому я затягиваю пояс потуже. Снимаю все украшения, оставляю лишь мамино кольцо с зеленым демантоидом, но не решаюсь надеть на палец – нанизываю на шнурок и прячу под блузку.
Это воскресное утро – первое утро в Корке, когда Молли сама начинает разговор. Сегодня она необычайно мила: предлагает помощь, накладывает кашу, спрашивает о самочувствии и здоровье. Это приятно слышать, приятно знать, что она меня замечает, но на душе все равно скребут кошки. Она как запрограммированный робот, и программы всего две: ненависть и любовь. На какие кнопки жать? Все зыбко, скрипит и трещит по швам, и вопрос, когда рухнет, не вопрос. Вопрос – когда.
– Я всегда так волнуюсь перед службой, – шепчет Молли, когда мы усаживаемся с ней и Робертом в первом ряду.
– Почему? Тебя будоражат проповеди преподобного?
– Что? – удивляется она. – Нет. Ты же не знаешь…
– Чего именно?
– Увидишь.
Я – местная достопримечательность. Горожане относятся ко мне с подозрением – следят, подмечают инаковость, но они ничего не сделают, доверяют решению Доктора. Я на испытательном сроке. Одно неверное движение – и толпа разорвет меня. Я хожу по лезвию бритвы.
В литургическом облачении Кеннел выглядит как божество. Он родился, чтобы носить это одеяние. Было бы куда проще, если бы природа, вселенная, судьба или иные высшие силы наделяли плохих людей отличительными знаками: уродливыми шрамами, маленькими глазками, тонкими губами и кривыми носами. Так было бы куда легче выбирать друзей и союзников. Но Кеннелу повезло, и я не могу отвести от него глаз, как ни пытаюсь. Это желание… смотреть на него – слишком велико. «Как упал ты с неба, денница, сын зари! разбился о землю, попиравший народы. А говорил в сердце своем: «взойду на небо, выше звезд Божиих вознесу престол мой и сяду на горе в сонме богов, на краю севера; взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему»[68]. И он подобен Всевышнему. Или же его прежнему любимцу, падшему ангелу? Не знаю. Но я презираю его – всех их. За то, что забрали Сида. Забрали Патрика.
Прежде чем преподобный начинает, Доктор встает со скамьи – первое слово принадлежит ему:
– Приветствую всех на одном из самых важных событий недели – воскресной мессе. Время летней жатвы – особенно тяжелое
