такую поддержку от него и так можно было бы ожидать. Если ты так категоричен, мы можем этот момент вообще не трогать. В любом случае мы напишем о том, что ты выпускаешь дебютный альбом, раз уж ты сам этого делать не собираешься. И, по-моему, будет справедливо дать тебе слово, особенно когда речь идет о причинах, по которым…
— Это шантаж.
— Сомневаюсь. Скорее возможность высказать свою точку зрения в печати.
— Это, блядь, самый настоящий шантаж — вынуждать меня давать интервью.
— Называй как хочешь.
— Скажи мне вот что: каким образом эксклюзив в сраной местной газете вообще поможет продвижению моего альбома?
— Во-первых, карьера твоей матери началась именно здесь — и этой газете сейчас тридцать лет, так что немного уважения не помешало бы. Во-вторых, она давно перестала быть просто «местной» и работает на национальную аудиторию, так что твой аргумент, мягко говоря, не выдерживает проверки. Я предполагаю, что ты молчишь, потому что не хочешь помощи прессы, но…
— Похоже, у меня, блядь, больше нет выбора, да?
— Именно. Это выйдет в печать с твоим комментарием или без него, так что в твоих же интересах сказать свое слово. И, кстати, у нас с тобой одна цель. Ты не хочешь, чтобы участие твоего отца всплыло, и я тоже этого не хочу. Поэтому, если ты не скажешь об этом ни слова своим родителям, я вообще уберу из материала любое упоминание о его продюсерской роли.
— Довольно смешно, учитывая, что твое гребаное имя будет стоять под статьей.
— Это моя проблема, и я разберусь с ней позже. Но вот мое предложение. И оно действует ровно одну минуту.
Вот где становится по-настоящему опасно. Если Истон откажется — всё закончится. А если папа что-то заподозрит, мне придется признаться: я проверяла факты для Рози. Уже после того, как наткнулась на письма. Ему это не понравится. Но ложь будет мягче, куда мягче, чем правда.
Я смотрю на него поверх монитора, на секунду ненавидя себя за этот обман, и всё равно иду ва-банк.
— Истон, я правда не хочу…
Его усталый, смирившийся выдох обрывает меня прежде, чем я успеваю добавить хоть что-то успокаивающее.
— Как скоро ты сможешь быть в Сиэтле?
— Завтра подойдет?
— Не жди, блядь, теплого приема.
Моя победная улыбка меркнет, уступая место тяжелому комку в животе.
— И в мыслях не было. Я напишу, как только при…
Связь обрывается, и я откидываюсь в кресле, перебирая и мысленно отмечая галочками все способы, которыми что-то может пойти катастрофически не так.
Если отец поймет, что я использую репутацию его газеты или его прошлые отношения со Стеллой, чтобы выбить интервью под ложным предлогом, он вполне может меня уволить. И это, не говоря уже о том, какой удар это нанесет нашим отношениям. Единственное прикрытие, которое у меня есть, — Рози. И ею оно и останется. Мое же преимущество в разговоре с Истоном в том, что об этом знаю только я.
Но стоит ли оно того?
Истон, скорее всего, знает о прошлом наших родителей не больше моего. Та тяжелая пауза, повисшая в трубке, когда я упомянула газету, подсказывает лишь одно: он знает достаточно, чтобы, возможно, привести меня к недостающему фрагменту. Вот только хочу ли я заходить так далеко ради этого?
Почему я просто не могу оставить всё как есть?
Раздраженная вопросами, на которые, возможно, уже давно есть ответы, я совершаю непростительное. То, чего делать не должна.
Я снова открываю письма.
И начинаю читать.
***
— Объясни мне еще раз, — говорит папа, протягивая мне деревянную миску с маминым паста-салатом, пока она щедро выкладывает на мою тарелку чесночный техасский тост.
Сегодня мама накрыла стол моими любимыми блюдами, на большом дубовом столе на патио за домом. Терраса выходит на бескрайний, идеально ухоженный газон. Хотя я съехала еще на втором курсе Техасского университета, ужинать с ними приезжаю дважды в неделю.
Мой взгляд скользит мимо заботливых родителей, которые то и дело подкладывают мне еду, и останавливается на конюшне. Мы никогда не забываем выгуливать лошадей. Папа чаще всего от этого отлынивает, зато мы с мамой по-настоящему связаны всем, что касается верховой езды. Осматривая владения, я чувствую, как накатывает тёплая волна ностальгии.
В детстве всегда казалось, что мне повезло. Вокруг было пространство — огромное, открытое, такое, где воображение легко находило себе место. Оно долго было моей единственной компанией, пока в моей жизни не появились Холли и Дэймон — друзья с пеленок и на всю жизнь, люди, которые стали частью нашей семьи.
Родители в это время работали без продыху, выстраивая общий бизнес и общее будущее. Цена была высокой, но их близкие друзья восполнили то, чего они не могли дать мне сами, ощущение братьев и сестер, постоянства, дома.
Мама родилась с наследством — медиа-компанией, доставшейся ей от родителей. Папа же строил всё с нуля: Austin Speak, первые годы, бессонные ночи, пост главного редактора в двадцать шесть. Когда они поженились, эти две истории сошлись, превратившись в силу, с которой пришлось считаться. И даже имея ресурсы, папа всегда сознательно держал газету в рамках — компактной, живой, своей. Как я и сказала Истону, со временем этого всё равно оказалось достаточно, чтобы издание вышло на национальный уровень.
— Земля вызывает Натали, — с легкой усмешкой говорит мама, возвращая меня к реальности и к ним обоим.
— Я уеду всего на три, максимум четыре дня, — повторяю я, переводя внимание с одного на другого. Вина и тупая боль в груди сплетаются, окончательно отбивая аппетит, и я бездумно вожу вилкой по тарелке. Я зашла уже слишком далеко, поэтому решаю выложить еще пару заранее отрепетированных отговорок.
— Я все дедлайны закрыла, — докладываю папе, пока он внимательно меня разглядывает, — и, если честно, мне просто нужен небольшой отдых. Думаю, устрою себе короткое путешествие на машине.
— Холли не может поехать с тобой? — спрашивает мама, пока я делаю глоток пива и качаю головой.
— Нет, у нее скоро экзамены.
Правда. Но я даже не спрашивала. Это секрет, который я собираюсь унести с собой в могилу. Как бы мы с Холли ни были близки, она ни за что не поймет, зачем я еду. По правде говоря, я и сама до конца этого не понимаю.
— Одна, — повторяет папа, и в его голосе сталкиваются подозрение и тревога.
— Журналисты постоянно так делают, — одергиваю я.
— По работе, — тянет он, ясно давая понять, что не верит ни единому слову. — Это как-то связано с нашим вчерашним разговором?
— С каким разговором? —
