настораживается мама, переводя взгляд с него на меня.
Черт.
— Думаю, наша дочь с кем-то встречается, — предполагает папа.
Слава богу.
— Нет, — резко возражаю я, что, к сожалению, делает меня только более подозрительной. — Просто сейчас я на шаг впереди по всем делам в редакции и хочу немного побыть наедине с собой. С выпуска я вообще ни разу не брала выходных, — указываю я.
— Это правда, — подтверждает мама.
— Я уже отбираю материалы для тридцатилетнего юбилейного выпуска, — поворачиваюсь к папе, пока он обдумывает мои слова.
— Ну, звучишь уверенно.
— Это у меня наследственное. — Эта реплика вызывает у него ослепительную улыбку. — К тому же я читаю Speak с пяти лет. Одна только память уже помогла мне выбрать большую часть статей для акцента, а до печати у нас еще месяцы.
— Что-то всё равно не так, — вмешивается мама, поддерживая папины подозрения, и я окончательно смиряюсь с мыслью, что актерская карьера мне не светит. Завтра, когда я столкнусь с Истоном лицом к лицу, придется играть куда лучше, иначе мне конец.
— Всё так. Я просто немного выгорела. Мне нужно… что-то. — Накладывая себе еще пасты, чтобы занять руки, я позволяю прорваться легкому, наигранному раздражению. — Не вижу в этом ничего плохого.
— Ладно, детка, если тебе это действительно нужно, — уступает папа, и они с мамой обмениваются этим своим жутким молчаливым взглядом, после чего вдвоем решают оставить тему.
Учитывая, что после последних писем, которые я жадно проглотила перед выездом, эмоции у меня скачут как бешеные, я решаю, что справляюсь неплохо, по крайней мере внешне. Потому что внутри меня всю трясет. Через несколько часов мне предстоит сесть на ночной рейс и улететь на другой конец страны, и я с облегчением понимаю: они не слишком допытывались куда я еду, в основном их волновало почему. Благодарная за то, что оплачиваю счет по своей AmEx[7] сама, я перевожу взгляд на папу, открывающего бутылку пива, и еще раз убеждаюсь: он никогда не узнает. Даже если мне действительно достанется первое и единственное интервью с Истоном Крауном — то самое, которое без сомнений взвинтит тираж, — я не использую из него ни слова. Только так я смогу потом жить с этим, после всего этого обмана.
С тяжелым чувством в груди я допиваю пиво и перевожу взгляд с одного родителя на другого — как раз вовремя, чтобы поймать их очередной заговорщический обмен взглядами. Пусть они по-прежнему разговаривают без слов, в их глазах ясно читается гордость, когда они снова смотрят на меня.
— Что? — закатываю я глаза. — Это, между прочим, жутковато, когда вы так делаете.
— Что? — переспрашивает папа, и его улыбка становится шире.
— Разговариваете, не открывая рта.
Папа бросает на маму самодовольный взгляд.
— Когда живешь с кем-то почти четверть века или просто с тем самым человеком, — это приходит само собой. Поверь мне.
Моих родителей всегда считали той самой идеальной парой среди друзей, хотя им самим до этого нет дела. Мама была права, говоря, что я знаю детали их знакомства: медиа-конференция в Чикаго. По ее версии, она взглянула на папу и тут же потеряла остатки разума, которыми ее наделил Господь.
Мама до сих пор шутливо называет его своим самым долгим романом на одну ночь.
Папа же называет ее той, кто никогда не ускользнет от него.
К сожалению, теперь я понимаю, что он имеет в виду, и больше не нахожу в этом романтики.
После стремительного романа они поженились, не дотянув и года с момента знакомства, и ни один из них не оглядывался назад.
Или всё-таки оглядывался?
В моей жизни был всего один период, когда я всерьез боялась, что родители могут развестись. Мне было семь. Тогда мама увезла меня на неделю к бабушке с дедушкой. Когда мы вернулись домой, я сразу почувствовала, что-то изменилось. Для меня они старались держаться, но прошло еще несколько недель, прежде чем всё действительно наладилось. А потом словно что-то встало на место и с тех пор у них всё было хорошо.
Я никогда особенно не задумывалась об этом.
До сих пор.
— И где же ты сегодня летаешь мыслями, дочь моя? — спрашивает мама с улыбкой, бросая на папу выразительный взгляд.
Он в ответ лишь пожимает плечом, открывает еще одну бутылку пива и тянется вниз, чтобы почесать за ушами нашего древнего бассет-хаунда Спарки. Заставив себя вернуться в момент, я внимательно разглядываю их обоих.
— Кто сделал первый шаг? — спрашиваю я, приподнимая свою бутылку и осознавая, что сознательно открываю опасную тему.
Они оба с улыбкой указывают бутылками друг на друга, словно это какая-то их личная шутка.
— Серьезно, — настаиваю я. — Кто начал?
Внутри я почти молюсь, чтобы это был папа. И к моему разочарованию, он направляет горлышко бутылки в сторону мамы.
— Черта с два, Батлер. Я пыталась смыться от тебя как можно быстрее, — огрызается она, театрально закатывая глаза. — Самодовольный, заносчивый, — загибает она пальцы, прежде чем повернуться ко мне. — Твой отец был тем еще мудаком.
— Мы не особо друг другу нравились, — добавляет папа, — поначалу. Но, черт возьми, то, что я увидел на той вечеринке, мне понравилось.
— Пока я его не отшила, — усмехается мама, ставя пустую бутылку на стол и отбирая у него его, чтобы сделать глоток.
— Мы бодались неделями, пока я наконец не заставил ее замолчать, — продолжает папа.
Мама улыбается ему в ответ.
— Не самый плохой способ заткнуться.
— Давайте без лишних подробностей, — напоминаю я им обоим сквозь натянутую улыбку.
— Скажем так, Нейту не очень нравилось, когда ему приходилось мне подчиняться.
Моя улыбка становится по-настоящему искренней, когда я перевожу взгляд с одного на другую.
— Значит, пап, ты не знал, что она станет твоей новой начальницей, когда вы познакомились на той вечеринке?
— Когда он ко мне подкатывал на той вечеринке, — тут же поправляет мама. — А на следующий день получил от ворот поворот и был эффектно поставлен на место своей новоиспеченной начальницей.
— Ты знала? — спрашиваю я у мамы.
— Еще как. Как только он представился. Так что я просто дала ему возможность продолжать свою игру.
— Давай проясним, — вставляет папа, забирая бутылку. — Ты никогда не была моей начальницей. Просто в тот момент ты держала меня за яйца, потому что рекламная компания, которую ты купила, финансировала контрольный пакет моей газеты.
— Как ни крути, ты тогда вел себя как полный придурок, — мама закатывает глаза. — Да, детка. Прости, но твой отец был свиньей.
— Чушь собачья, — ухмыляется он. — Мне просто нравилось, как ты заводишься. Особенно в том красном
