улыбку и слегка подрагивающие уголки губ. Мне нужно несколько секунд, чтобы окончательно проснуться, прийти в себя и отпрянуть от Динара, как от проказы. Получается не очень, потому что я слишком резкая и не смотрю назад, а потому припечатываюсь спиной к окну, да и головой тоже. В затылке тупой спазм, по спине ползёт колючий холод, но на это сейчас вообще пофиг, потому что ОН трогал меня, пока я спала, пока я была беззащитной, как младенец, касался меня своими пальцами.
— Сильно ударилась? — волнение выдаёт Султанова с потрохами, но я отчаянно качаю головой и выставляю перед собой руку, когда он делает попытку приблизиться.
— Не трогай меня, Султанов, — шиплю, отлипаю от окна и на ощупь нахожу свои туфельки, которые скинула, как только села в машину. — Почему не разбудил, когда приехали?
— Ты так сладко спала, — улыбается довольный хищник.
— Поэтому ты взял на себя смелость меня лапать?
Он смеётся тихим рокочущим голосом, а мне совсем невесело, потому что неизвестно, что этот наглый альфа ещё делал, пока я “сладко” спала. Возможно, он пялился на мою грудь или же не только пялился.
— Спасибо за всё, — поспешно произношу, тянусь к дверце, — и пока.
Убегаю, даже не дождавшись ответа. На всех парусах мчусь к подъезду, провожу ключом по электронному замку домофона и едва не сбиваю с ног бабушку с пуделем на руках.
Оказавшись дома, тихо, как мышь, крадусь на цыпочках в нашу с Юлькой комнату.
— Алёна, — голос мамы из кухни.
Да блин… Серьёзно?
Вхожу на кухню. Повернувшись ко мне спиной, мама стоит напротив окна. Не оборачиваясь, взмахивает перед собой рукой.
— Это кто?
По спине ползёт знакомый холодок и плевать, что мне уже тридцать. Мама — такая мама!
— Где? — прикидываюсь дурочкой, но не для того, чтобы обмануть маму — ха, она не поверит всё равно, а для того, чтобы выиграть несколько секунд и выставить всё в нужном мне свете.
— Алёна, — строгим тоном, — дурой не прикидывайся. Кто тебя привёз домой и почему так поздно? Ты говорила, вернёшься как Золушка в полночь. Время сколько сейчас, видела?
— Ма…
— Алёна! Три часа ночи.
Бью себя по лбу ладонью. Это всё то дурацкое платье: пока я словесно брыкалась с Султановым в номере, пока сушили платье, пока он вёз меня домой. Вот же ж… Реально не отмазаться.
— Я была с мужчиной, — выдаю как на духу, поклявшись про себя не упоминать имя Султанова даже всуе.
Мама медленно оборачивается. Ледяным взглядом прибивает меня к кафельной плитке, что за спиной, и от этого взгляда мне реально хочется быть прибитой, потому что мама движется прямо на меня. Зажмуриваюсь. Крепко-крепко. А в голове всплывает картинка, как мама отмудохала мою пятую точку шлангом от бабушкиной старенькой стиральной машинки, когда я, встречаясь с Динаром, заявилась точно так же под утро.
Нервно сглатываю. Распахиваю глаза и встречаюсь глазами с мамой, а она близко стоит, я даже вижу опущенные уголки губ, потому что мама злится!
— Ну и кто он такой?
— Ты его не знаешь.
— Потому что ты его со мной не познакомила.
— Так как бы рано ещё. Пока не с чем знакомить, — развожу руки в стороны.
— Не с чем, — фыркает мама, — но спать есть с чем!
— Мы с ним не спим, — бубню в ответ, на что мама ведёт искусно выщипанной бровью.
— Ну да. Книжки читаете по ночам.
Набираюсь храбрости, глубокий вдох носом, выдох через рот. Я смелая, взрослая дочь, а мама, хоть она и всегда будет мамой, должна понимать, что у меня есть личная жизнь, не ограничивающаяся Юлькой и нею. В конце концов, мне нужно иногда встречаться с мужиками хотя бы для грёбаной физиологии.
— Мамочка, ну прости, пожалуйста, — беру за руку и мысленно ругаю себя за трусость, — я хотела позвонить и предупредить, что задержусь, но так вышло…
— Ладно, иди непутёвая, — машет в сторону коридора, — и смой с себя этот мужской одеколон, ты им насквозь провонялась.
* * *
Солнечные лучи ныряют через распахнутое окно, заливая спальню золотистым светом.
— Мама, я хочу папу, — вместо доброго утра звучит голос Юльки.
Смутно понимая, что происходит, пытаюсь перевернуться на другой бок, но дочка не оставляет ни единого шанса досмотреть офигенный сон в главных ролях с голливудским актёром.
Распахиваю слипшиеся от вчерашнего макияжа ресницы, смотрю на Юльку смутным взглядом, фокусируясь на белой карточке, зажатой в её пальцах. Противный комок застревает в горле, а в голове тупыми спазмами просыпаются отголоски вчерашнего веселья. Мне нужно несколько секунд, чтобы окончательно проснуться и понять, что это никакая не карточка, а фотография, на которой я запечатлена вместе с… твою мать, Султановым.
— Дай сюда, — выхватываю фотографию, едва не порвав драгоценный снимок. — Где ты это нашла?
Прижимая к груди постаревшую фотографию, смотрю на дочь с укором, а Юльке хоть бы что. Вместо раскаяния она хмурит брови и напряжённо дышит, раздувая крылья носа. Злится.
— В шкафу. Нашла в одной книге, — отвечает Юлька, обиженно поджимая губы. — Это мой папа, да?
— Нет. С чего ты взяла эту глупость?
— Тогда кто мой папа? И не говори мне про капусту и аиста. Я уже взрослая и понимаю, откуда берутся дети.
Сглатываю. Серьёзно? Девятилетняя девочка меня ещё не допрашивала.
— И откуда же? — набираюсь смелости спросить, представляя, какие перлы сейчас выдаст Юлька.
— Детей рожают мамы, а делают их папы.
Краснею до корней волос. Ну надо же…
— Так что, кто мой папа, мама? В моём классе у всех есть папа, а у меня нет.
Укор вины колет в самое сердце. Виноватая, да. Нужно было как-то подготовить дочь к этому факту. Только осознание собственной глупости приходит слишком поздно.
— Малыш, — беру Юлю за руку, поглаживаю, — понимаешь, твой папа и я расстались ещё до твоего рождения.
— Почему? Папа меня не хотел?
— Нет, что ты? — качаю головой, приказывая себе не врать, но и всей правды не говорить, иначе она может ранить. — Просто мы с ним… потерялись.
— Это как? — задумывается Юлька, не сводя с меня пристального взгляда.
Внутри меня всё обдаёт ледяным холодом. Завралась ты, Алёна. Теперь выкручивайся как хочешь.
— Он уехал, — пожимаю плечами, — и я не знаю куда.
— Мам, почему ты не скажешь правду? Папа же меня не хотел, да?
В больших глазах с радужной оболочкой голубого цвета, точь-в-точь как у меня, застыли прозрачные бусинки слёз. Да я и сама в любое мгновение готова всплакнуть, но не от того, что дочка не знает родного отца, а от того, что мои
