в его жизни больше чем на год.
– Я просто не хочу, чтобы ты упустил то, для чего был создан, – говорю я.
– Моя семья – и ты, – говорит он, – это то, что будет нужно мне во всех трудностях, которые встретятся в жизни. Я хочу быть именно здесь. Дома.
Я крепко обнимаю его. Он прав. Чикаго подождёт до аспирантуры.
Я отстраняюсь, но слегка надуваю губы.
– Мне бы тоже в общагу.
– Ты будешь там, – говорит он. – Между парами.
И он ухмыляется, уже строя планы на нас этой осенью. Но этого мало. Мне нужна свобода, если меня собираются заставлять продолжать образование.
Хотя это была моя сделка с родителями. Папа согласился продолжать тренировать меня и спонсировать, если я поступлю в Университет Кларка на один год.
Они надеются, что он мне понравится и я останусь. Посмотрим.
Если да, то на втором курсе я съеду в общагу. Уверена, они согласятся, если я продолжу учёбу.
Но я не особо горю желанием заниматься быстрым сексом в комнате Хантера в общаге, когда парни орут в коридорах.
– Я предпочитаю наше место в Уэстоне, – говорю я ему.
В Нок–Хилл деревья цветут, а воздух такой густой, что его можно пить. Я хочу потеть в доме, где мы можем шуметь сколько захотим.
– А мне нравится здесь. – Глаза Хантера загораются от возбуждения. – Спортивный домик, кладовая, душевые, «Ласточкино гнездо», стрельбище, лодочная станция, сарай... – он перечисляет все места, где можно уединиться, и пульс учащается.
Я кусаю его нижнюю губу.
– Палатки...
Он стонет, обнимает меня крепче и кружит в воде.
– Хочу, чтобы лето длилось вечно, – говорю я.
– Зимой тоже полно мест, где можно спрятаться. – Его губы скользят по моей шее. – Как ты помнишь.
Его рот пробегает по моей коже, я запрокидываю голову, теряя дыхание. Боже, я люблю его.
– Нам за это ещё и платят! – орёт нам кто–то.
Я вскидываю голову, он поворачивается, и мы оба видим Аро, стоящую на пирсе в шортах и бикини–топе. Она сверлит нас взглядом.
Хоук проходит позади неё.
– Так им, детка.
Мы взрываемся смехом, и я не могу дождаться, когда поймаю их этим летом за тем же самым, будто они чем–то отличаются. Они любят сарай не меньше нашего.
***
Позже той же ночью, а может, уже ранним утром, Шелбурн–Фоллз тихо спит, видя свои грёбаные сладкие сны, пока кто–то стоит на мосту между Фоллз и Уэстоном.
Она смотрит вниз, на реку. Её длинные белые волосы с голубыми кончиками собраны в небрежный хвост, пряди хлещут по лицу на ветру.
Ей пришлось ждать, пока Дилан окончит школу. И пока закончится зима, и весенние дожди стихнут. Она не знала, возможно ли это, но шансы были выше, когда уровень воды понижался.
Сегодня уровень реки составлял семь футов.
Это приемлемо.
Конечно, это не значит, что этот участок реки будет глубиной всего семь футов, и она даже надеется, что это не так. Ей понадобится подушка, чтобы смягчить падение.
Но она направляет фонарик, видит очертания чего–то внизу и понимает – она в нужном месте. Она выключает свет и бросает фонарик на землю, рядом с эвакуатором своего отца.
Он будет бушевать и крушить всё вокруг, если увидит, что она его взяла, и будет угрожать надрать ей задницу, но он никогда этого не делает.
Сжимая верёвку, обмотанную вокруг руки, она бросается вперёд, но останавливается – сердце выпрыгивает из груди. Она знала, что это будет тяжело. Вода пугает её, но больше потому, что она одна и темно. Она оглядывается: никого нет на берегу, ни лодок, ни машин. Другого шанса может не быть.
Сейчас.
Она прыгает, задыхается и мгновенно жалеет об этом, но уже поздно. Сделав глубокий вдох, она падает в ночную реку, желудок уходит куда–то вверх, к диафрагме.
Но она заталкивает страх обратно в горло, закрывает глаза и врезается в воду. Её поглощает холод, мгновенно проникающий в кости, но она сжимает кулак вокруг верёвки, работает руками и бьёт ногами.
Вынырнув на поверхность, она оглядывается, затем смотрит вверх – верёвка натянута между ней и эвакуатором наверху. Достав из кармана налобный фонарь, она натягивает ремешок на голову, нажимает кнопку, стоя в воде. Коричневая вода вокруг освещается, она делает вдох и быстро ныряет.
Свет фонаря освещает пространство вокруг, она погружается, отчаянно работая ногами.
Внизу что–то блестит, похожее на сверкающие камни, и ей требуется секунда, чтобы понять – это монетки, которые бросают люди, проходя по мосту.
А потом... появляется прямая линия. Природа не создаёт прямых линий.
Она протягивает руку, касаясь стального шкафчика, покрытого слоем грязи и слизи. Он стоит почти вертикально, задний угол уткнулся в дно реки. Работая быстро, она тянет верёвку – она оставила себе достаточно слабины – и обвязывает её вокруг середины, выныривая за воздухом всего раз, прежде чем снова нырнуть и завязать второй узел, сверху и снизу.
Она начинает всплывать, но свет фонаря выхватывает участок чистой воды футах в пятнадцати.
Она замирает, видя, как из темноты проявляется водительская сторона автомобиля.
Та самая машина...
Она здесь.
А затем облако мути проносится мимо с течением, и машина снова исчезает.
Она думает о том, чтобы подплыть, но решает не делать этого. Снова вынырнув на поверхность, она быстро плывёт к берегу Фоллз, поднимается обратно на мост и идёт к грузовику. Нажав на рычаг, она наматывает верёвку, прикреплённую к цепи, которая идёт к крану. Свесившись через перила моста, она смотрит, как старый школьный шкафчик поднимается из реки, вода хлещет из его щелей.
Подтянув его, она направляет его в кузов грузовика, срывает с головы фонарь и хватает фонарик. Забравшись в машину, она разворачивается на мосту и едет обратно в Фоллз.
Это не занимает много времени. Она – гений планировки. Учитывает все сложности. Она знает, по каким дорогам ехать, чтобы избежать полиции. Она привезла с собой тележку, чтобы загрузить на неё шкафчик. Она знает, какая дверь в коридоре старшеклассников школы Шелбурн–Фоллз не запирается.
Ей не нужна помощь. Не нужна жалость.
Час спустя она смотрит на мамин шкафчик, стоящий снова в витрине, где ему и место.
– Прости, Дилан, – говорит Томасин, вытирая воду с подбородка. – Но, пожалуй, я позволю Кейду повеселиться, в конце концов.
Она задвигает стеклянную дверцу и уходит, глубоко выдыхая.
– Я тоже когда–нибудь
