понимая, что не успеем, если не дай бог что случится. Потому что это нихера не полтинник, а вся сотка на круг получается. Да ещё и по барабанам. — Киря! Я помчал!
Нужно ехать. Хотя куда? Да по хрен, иначе здесь, ожидая у моря погоды, я тупо двинусь по всем фазам.
— А ну стоять, капитан! — низкий утробный рык, от которого у всего подчинённого состава обычно по ляжкам течёт. — Жопу к стулу прижал, и, пока я не скажу, никто никуда не дёрнется даже. Я лично за каждого тут несу ответственность. Надеюсь, всё понятно? Одно неподчинение, и я на хер сворачиваю всю операцию. Мне повторение Меендорфа на хер не сдалось! Напомнить, сколько мы там народу положили?
Меня аж передёрнуло.
— Перснер, что у нас по дислокации? — рявкнул Киреев.
— Дмитровка, по прямой восемьдесят километров, по дорогам под сто тридцать получается. — отрапортовал Перс.
— Херово. — Почесав голову, Яр взял телефон. — Мор, — твою мать, я чуть не взвыл. Но понимал, что в этой расписной байде только Татарский с его баблом сможет разрулить ситуейшн. Так что пришлось жопу-то прижать. Хоть и большего говнюка ещё нужно было поискать. — Сможешь авиацию обеспечить? — тянул Киря, вытягивая из нагрудного кармана пачку сигарет. Выуживая одну зубами и подкуривая. — Ты мне не лекцию читай, мать твою, а… Заебись! Давай сразу к Дмитровке по Новорижскому. Геолокацию вышлю в течении пяти минут. Всё. Отбой. На связи. — Отбив Мора, он закрыл глаза, сжимая пальцами переносицу. — Кукла, ты ещё здесь? Я понял… — вернулся Яр к разговору со Стефкой. — Что можешь ещё сказать. Ммм… — он поднял голову и посмотрел на меня. — Давай так, конфетка, как только из этого дерьма вытащим тебя, сама ему всё скажешь. Договорились? А то если я ему скажу, что люблю его, он ещё не дай бог это не так поймёт.
Вот ведь суконец!
— Дай сюда! — рявкнул я, протягивая руку. Пытаясь выхватить у него из рук телефон. — Стеф!
— Дан… — её тихий голос, от которого во мне всё горит, от которого и ужас, и любовь сплетаются в один выжигающий всё изнутри узел. — Дан… Сейчас телефон сядет. Мне так страшно, и я… — она замолчала. Я слышал, как она дышит, как всхлипывает, как резко охает. — Он шевелится. — прошептала она, а я почувствовал, как по щеке ползёт слеза.
В трубке на заднем фоне послышались какие-то голоса в приглушённая возня. Я видел, как все наши стали быстро собирать вещь, как Киря махнул рукой, и как в дверях появился Зимин, провожая взглядом выходящих из кабинета бойцов, но сейчас ничего важнее её голоса в трубке на всём этом свете для меня не было.
— Дан… — срывающимся голосом прошептала она. — Они уже идут… Дан…
— Детка, ты только не делай глупостей! Слышишь? Мы скоро за тобой придём. Прошу себя, сиди на своей попке ровно. Стэф?
— Я люблю тебя… Я так тебя люблю. Я…
Тишина. Оглушающая, пугающая до одури своей неизвестностью. Липкий пот вдоль позвоночника и пустота.
— Соболь, сука, отомри! — хлопок по плечу привёл в чувство сразу. — Ребята уже выдвинулись. Ты со мной или сам?
Обернувшись, махнул головой, понимая, что хочу сейчас побыть один. Тупо нестись по дороге в тишине, составляя план.
— Я сам. Пусть Перс мне ориентировку сбросит. И… — посмотрел на Зимина. — Дневник… Он был в комоде, который стоял у Стефки в комнате, в нижнем ящике, а до этого в охотничьем домике, так что… может там и ключ есть.
Он кивнул и отошёл к окну, отворачиваясь. Расправляя плечи, снова становясь холодным. Неприступным дельцом, но я теперь знал, какой он. Знал и видел в нём человека, который наделал слишком много ошибок, и которому больно. Больно так же, как и мне.
Я медленно подошёл к нему и встал за его спиной. Он чуть повернул голову.
— Верни её мне. — его голос был севшим, глухим, но с тем же металлом, который был в нём с самого начала.
— Я верну её… — спокойно ответил я, глядя вниз, где с подъездной дороги уже отъезжали бойцы. — Но ты же понимаешь… Она теперь моя.
— Мне всё равно, чья она. Я просто хочу. Чтобы ты её вернул. Живой.
В груди что-то ёкнуло. Гадко, больно, солью на открытую рану.
— Не смей её хоронить. — прошипел я, разворачиваясь и выходя из кабинета, хлопая дверью, сбегая по ступенькам вниз. — Не смей! — уже в дверях крикнул я, вдыхая ледяной воздух, разрывающий отравленные никотином лёгкие.
Уже сев в машину, я, обхватив руками руль, уронил на него голову. Закрыв глаза, я сидел и слушал. Как разгоняется ярость, подгоняемая страхом. Я не знал, что будет со мной, если с ней что-нибудь случится.
— Будьте вы все прокляты! — рявкнул я, откидываясь на спинку. Проворачивая ключ зажигания, вдавливая педаль газа в пол и выкручивая руль. — Ненавижу… Держись, девочка… Прошу тебя. Ради нас. Ради меня. Держись, держись.
И всю дорогу, как мантру. По бездорожью. Почти по прямой. Я нёсся. Наплевав на всё и на всех. Перед глазами она. Её глаза. Её улыбка, поворот головы. В ушах тихий смех и низкие стоны. Она мой яд, без которого я просто тупо не смогу дальше жить. Она мой пульс, который бьётся сейчас во мне, разгоняя сердце. И мне всё равно, что будет со мной, всё равно. Что будет со всем этим прогнившим миром, потому что этот мир без неё пуст, и мне в нём нет больше места.
Я влетел в Дмитровку уже минут через тридцать, одновременно с вертолётом, услышав работу его винтов и увидев летящую по небу машину. направляющуюся вдоль края деревушки. Телефон зазвонил сразу же. Схватив трубку, резко выдохнул.
— Соболь, ты какого хера туда понёсся без прикрытия! Я, блядь, что тебе сказал! — трёхэтажный мат из айфона нёсся песней. И, возможно, при других обстоятельствах я бы на него и среагировал. Но не сейчас, не теперь, когда она была рядом.
— Я ближе всех, и я уже здесь, так что… — закрыв глаза, уже представил, что это будет, но… по хрен. — Киря, иди ты на хер! Она моя женщина, она моя жена, она мать моего ребёнка, и я буду решать сам.
Отключив телефон, швырнул его на заднее сиденье, выжимая педаль тормоза в пол, выводя машину из юза, улетая чуть не в канаву.
Ствол отдавал холодом в ладонь, когда я шёл вдоль длинного забора, вглядываясь в каждое дерево в поисках камер. Только тут, в этой полностью заброшенной деревушке, за этой стеной из серого профиля было движение. Только
