семью... семью убрали, чтобы замести следы. Чтобы не оставить свидетелей, и чтобы никто не узнал правды. А самое главное — я поднял на него глаза. Чтобы обвинить в этом тебя. Ты был слишком удобен. Конфликт интересов, деление бизнеса между двумя партнёрами по самой простой схеме: физическое уничтожение конкурента. Так просто.
В кабинете стало тихо настолько, что слышно было, как за окном падает редкий снег. Зимин стоял, опираясь на стол, его лицо было серым.
— Значит... Всё... Всё, что я делал... Вся моя ненависть к нему... Отталкивание Стэф...
— Было частью их плана, — безжалостно закончил я. — Они сделали тебя своим непреднамеренным агентом. Ты ломал свою дочь, думая, что защищаешь. А на самом деле ты выполнял их задачу — держать её подальше от правды. Изолировать. А когда она сбежала ко мне... они начали паниковать. Во-первых, потому что узнали, что я живой, а во-вторых… потому что я, капитан внешней разведки, мог начать копать там, где не нужно, имея возможности и доступ к информации. И рано или поздно я бы докопался. Дневник... Они думали, он у тебя. А он, наверное, всё это время был у Стэф. В её старых вещах. Поэтому она была нужна им. Поэтому они заставляли тебя выдать её замуж… Чтобы иметь возможность находится в твоём доме вполне себе на законных основаниях и методично его искать, как и все записи матери Стэф. Или использовать её как рычаг, или как источник информации. Да вот только она нашла его совсем недавно, в старом охотничьем домике. Случайно. И сейчас... сейчас они бьются в истерике, потому что понимают — ключ к их уничтожению где-то рядом. И они готовы сжечь всё дотла, лишь бы его найти.
Я подошёл к окну, глядя на спящий, заснеженный парк. Теперь картина была полной. Чудовищной, но цельной.
— Мы не пешки, Зимин, — сказал я, не оборачиваясь. — Мы мишени. Последние живые свидетели. И единственные, кто может эту игру закончить. Но для этого нужно не прятаться. Нужно сделать то, чего они больше всего боятся. Вытащить всё на свет. Взорвать эту бомбу, которую твоя жена и мой отец заложили двадцать лет назад.
Сзади послышался тихий, надтреснутый звук. Зимин плакал. Впервые за много лет. Не от жалости к себе. От осознания всей чудовищной лжи, в которой он прожил половину жизни. От страшной истины, что он практически потерял свою дочь, всю жизнь лишая себя и её друг друга.
— Что... Что нам делать? — спросил он, и в его голосе была не прежняя надменность, а растерянность сломленного человека. — Я так виноват. Виноват перед ней. И если я не смогу… Если уже слишком поздно, я себя…
— Не смей даже думать об этом! — прошипел я, сжимая кулаки, упираясь ими в подоконник, сжимая зубы, понимая, что даже мысли не могу допустить, чтобы с нею хоть что-то случилось. — Мы вытащим её оттуда. Главное сейчас — всё сделать правильно. Чётко и быстро, чтобы они не успели ничего предпринять. Что ты вообще знаешь об этих Сидорчуках?
...Я стоял у окна, пытаясь успокоиться. Включая логику: пока дневники у нас, моя девочка в безопасности. Но это, блядь, не успокаивало от слова совсем, а лишь разгоняло ярость ещё больше. Зимин сидел в кресле, его силуэт сливался с темнотой, только слабый отсвет снега за окном выхватывал острые скулы и пустые глаза.
— Марк Сидорчук, — начал он тихим, хриплым голосом, в котором не было уже привычной стали, а были только усталость и бессилие. — Он появился... после похорон Гали, если не ошибаюсь, где-то месяца через три. Я тогда пытался целиком уйти в работу, чтобы не думать, чтобы забыть, вёл переговоры по экспорту угля в Польшу. Это было тяжело, сплошное безумие и бег по кругу, везде барьеры, взятки, угрозы. И вдруг... он. Подошёл сам в ресторане при гостинице. Уверенный, в дорогом костюме, с улыбкой и ледяным взглядом. Я уже и не помню, с чего начался наш разговор, но уж очень быстро он перешёл в деловое русло. О своих проблемах я даже не говорил, он коснулся их сам, словно невзначай. Предложил помощь. «Решим вопросы», — сказал. И... решил. За неделю. Там, где я бился месяцами, у него был всего лишь один звонок — и все барьеры рухнули.
Зимин нервно потянулся к бутылке, но не налил, просто обхватил горлышко пальцами.
— Инвестиции потекли рекой. Бизнес стал развиваться колоссальными темпами. Уже через пять лет мы входили в пятёрку крупнейших угледобывающих компаний с миллиардными оборотами. Он стал... незаменим. Партнёром. Другом, как мне тогда казалось. А потом, года через три, я увидел его сына Арсения. На каком-то приёме. Он был весь... — Зимин пожал плечами. — Как на шарнирах, невротичный, глаза бегают, пальцы дёргаются. Я подумал — богатый болван, избалованный. Пожалел даже Марка. А потом он вдруг резко изменился, только вот взгляд, как у мёртвой рыбы: липкий и мутный.
Он замолчал, и тишина снова стала густой, давящей.
— И до семнадцатилетия Стэф... Ни слова. Ни намёка. Ничего. А потом... — голос его сорвался. — Потом было то самое покушение. Её чуть не сбили. Я... Я не знал, что делать. Я метался, как загнанный зверь. И пошёл к нему. К Марку. За советом, за помощью. Как к самому умному, самому влиятельному человеку, которого я знал.
Я обернулся, чтобы видеть его лицо. В темноте оно было искажено гримасой самоотвращения.
— И он... Он так спокойно выслушал. Кивал. А потом сказал: «Арсений, у меня есть предложение. Давай породнимся. Мой сын возьмёт твою дочь под защиту. Он будет её мужем на бумаге. Это даст ей статус, иммунитет, позволит вывести её из этой... грязи. А ты будешь спокоен». Он говорил это так... будто предлагал новый контракт. Выгодную сделку. А я... — Зимин с силой потёр ладонями лицо. — А я, испуганный за своё дитя дурак, согласился. Думал, что спасаю её. А на самом деле... я своими руками вручил её им в заложники.
Его последние слова повисли в воздухе ледяным приговором. Всё стало на свои места. Идеальная, многоходовая операция. Сначала — войти в доверие, стать незаменимым. Потом — создать угрозу, посеять панику. И в момент максимальной слабости — предложить «спасительное» решение. Которое на самом деле было последним, самым крепким замком в цепи.
— И ты согласился, — выдавил я. Не спрашивал. Знал ответ.
— Я был в отчаянии! — вспыхнул Зимин. — Я видел, как она лежит ночью и не спит, боится каждого скрипа за окном! Я думал, это лучший выход! Увезти
