видели, что она для меня — ничто. Чтобы не воспринимали ее как рычаг давления или как наследницу... наследницу этих проклятых дневников.
Он замолчал, беззвучно шевеля губами, словно пытаясь выговорить что-то, что застряло в горле комом.
— А дневники... дневники Гали всё это время были у меня. Кроме одного, самого главного. Ключа к шифру, который жена где-то спрятала. Я перевернул весь дом, но так и не нашёл его, а Стэф... — Он улыбнулся. — Она нашла. Моя маленькая девочка нашла его. Я так и не понял где. Я пытался их расшифровать. Думал, если пойму, что там, найду против них оружие. Но шифр... сколько я ни бился, всё в пустую. Он оказался слишком сложным, или должен быть другой ключ к нему. А теперь... теперь они знают, что дневники у меня. Или уже у тебя. И они не остановятся. Пока не получат их. И не сотрут всех, кто хоть что-то знает. Нас всех, Соболев. Стэф. Ее ребенка. Мою... мою последнюю ниточку к той жизни, где я еще был человеком, а не этой загнанной тварью.
Он откинулся в кресле, закрыв лицо руками. Его плечи содрогнулись, тяжело, резко, но слез не было. Видимо, все они давно уже выплаканы. Осталась только эта леденящая, беспросветная ясность. Мы все были пешками в игре, которая началась двадцать лет назад. И теперь эта игра требовала окончательной расплаты и ещё одной важной детали, о которой Зимин не знал.
В темноте кабинета повисло тяжёлое, густое молчание. Я ждал, когда слова Зимина растворятся, осядут, перестанут жечь изнутри. Но они лишь затвердели, превратившись в ледяную глыбу в груди.
«Мой отец — шпион. Продал страну. Погубил свою семью».
Это било по самым основам, по тому, что я о себе знал. Солдат. Патриот. Сын... Но, как я ни старался, что-то не складывалось. Слишком много несостыковок. Херня какая-то. И всё вроде как прозрачно, но муть… Которую хотелось смахнуть с лица, как паутину.
И тут внутри что-то щёлкнуло. Не столько догадка, сколько... память. Обрывки. Его странные отъезды, когда я был маленьким. Не детали командировок, а совершенно другое. Его молчание, когда он выходил из кабинета, после долгих телефонных разговоров, заканчивающихся иногда далеко за полночь. Его глаза — не виноватые, а... усталые до смерти. И его последний, самый главный урок, который он вбил в меня, уже почти подростка, перед своей гибелью: «Дан, в нашем мире правда всегда на три метра под ложью. Ищи. Всегда ищи глубже».
Подняв голову, я посмотрел на мужчину, сидящего в кресле, на того, кого ненавидел всю свою жизнь, считая, что именно он виновен в смерти моих родителей, на его сломанную фигуру, и вдруг увидел не жертву, не предателя, а ещё одного заблудившегося в кровавой, чужой игре.
— Всё не так, — мои слова прозвучали тихо, но с такой железной уверенностью, что Зимин вздрогнул и открыл лицо. — Ты всё перевернул с ног на голову, Зимин. Всё было совсем не так.
Глава 73
Он уставился на меня, не понимая.
— О чем ты?
— Мой отец не работал на западные спецслужбы, — медленно, выговаривая каждое слово, проговорил я. — Он был агентом внешней разведки. Нашей внешней разведки. С самого начала. Его не завербовали в Чечне. Его туда внедрили. Чтобы выйти на сеть, которая уже работала по выкачиванию стратегических ресурсов и передаче секретных сведений. Внедрили в сеть, работающую уже давно, одну из самых мощных и разветвлённых, агенты которой сидели так высоко, что утечка информации уже шла с самого верха, чаще всего из кабинетов за красным забором. И именно эту сеть и курировали как раз оттуда, с запада, вливая такое бабло, что…
Зимин замер, его дыхание стало частым и поверхностным.
— А вот твоя жена… — продолжал я, чувствуя, как из глубин памяти всплывают обрывки разговоров отца по ночам, которые я слышал, проходя мимо его кабинета, непонятные и частые отлучки, после которых мать замыкалась в себе, становясь тенью, двигаясь от окна к окну. Да и сама логика всего этого, она открывала совершенно другую картину, не ту, что мне сейчас нарисовал Зимин. — Галя была их агентом. Идеалисткой, патриоткой, как ты и сказал. Только патриоткой не нашей страны. Ей промыли мозги сказками о «цивилизованном мире» и «гнилом востоке» ещё в Германии, до того, как её отца перевели обратно в Россию из дипкорпуса. Она искренне верила, что служит великому делу. И она, она попыталась перевербовать моего отца, которого знала с самого детства. А потом и тебя, чтобы получить возможность отслеживать всё, что будет происходить, и получить доступ — к деньгам, к связям. Только тогда отец, судя по всему, получил приказ стать двойным агентом. Его задачей было втереться в доверие, войти в сеть и стать её частью и перевербовать уже Галю, сделав её таким же двойным агентом. Работать уже на нас.
Я видел, как в глазах Зимина медленно, с трудом рождается новая картина мира. Ужасная, но иная.
— Деньги на разрез... Это были не их деньги, Зимин. Это были деньги разведки. Чтобы легализовать отца в той среде. Чтобы дать ему доступ ко всему. А когда нашли Уран... Это был не его провал. Это был его успех. Он вышел на самую суть сети. На канал утечки. Потому что они сами его нашли. И он вёл свою игру. Двойную. Тройную, чёрт возьми. А Галя... — Я сделал паузу. — Галя, наверное, действительно пыталась вести дневник как страховку. Только не от него. От своих первых хозяев. Или, может, она уже колебалась. Работала на двух господ. И дневник... Этот чёртов дневник... Это был не просто учёт. Это был ключ. Криптографический ключ к расшифровке всей их агентурной сети. И для нас, и для них.
Зимин встал. Его кресло с грохотом отъехало назад.
— Нет... — прошептал он. — Не может быть... Он бы сказал...
— Сказал? — Я горько усмехнулся. — Кому? Тебе, который был влюблён в свою жену и верил каждому её слову? Тебе, которого уже, скорее всего, тоже обработали так, чтобы ты видел врага в нём? Я не знаю, что случилось и кто сдал отца. Почему всё произошло так, как произошло. Скорее всего, его сдал кто-то из тех, кому он доверял. Наши. Или... — В голове щёлкнула новая, отвратительная догадка. — Или те, кто внутри наших, кто был в доле с сетью. Кто крышевал поставки. Его ликвидировали, как отработанный материал. Потому что он слишком много узнал. И о врагах, и о «друзьях». А
