меня своей сладкой горечью.
Плюхнувшись на кровать, принимаюсь за завтрак. Взгляд выхватывает балконные двери чуть левее от окна. Вчера я их не заметила. Сейчас бы выйти на улицу, но я не хочу видеть Гордея. Он настолько сильно меня бесит в эту секунду, что у меня начнется несварение, если я приближусь к нему.
Сметаю все, что есть на подносе. Оставляю только стакан с водой. Он уж точно в меня не влезет.
Поднявшись с кровати, топаю в ванную, где захожу сразу в просторную душевую кабину. Нахмурившись, окидываю встроенные в стену полки. Вчера ночью этих средств для волос и тела здесь не было. Шустрый Гордей. Даже об этом уже позаботился.
Помыв голову, тянусь к полке с гелями для душа. Женских здесь три. Выбираю с нежным ароматом и наношу на мочалку. Начинаю мыться, а потом вскрикиваю, когда мою руку на плече накрывает мужская.
— Потереть спинку? — слышу у своего уха соблазнительный голос Гордея.
— Мозги себе потри, — бросаю, не оборачиваясь.
Рука сильнее сжимает мою.
— Арина, в следующий раз, когда захочешь что-то сказать мне… — обманчиво спокойным голосом отзывается Соболев. Я слышу стальные нотки. — Хорошенько подумай прежде, чем открывать свой нежный ротик. Потому что последствия могут тебе не понравиться.
— А ты просто отпусти меня, и я не буду раздражать тебя своим ротиком, — не удерживаюсь от язвительного комментария.
Гордей отбрасывает мочалку и, схватив меня за горло, прижимает к кафелю. Грудь расплющивается о прохладную стену. Мне становится тяжело дышать. Я взмахиваю руками и царапаю бедра Гордея, но ему плевать. Он прижимает меня к стене своим телом, а его дыхание щекочет мое ухо.
— Игры со мной хороши только до определенного предела, — говорит он. — Когда ты его переступаешь, я начинаю злиться. Поверь мне, моя прелесть, ты не захочешь узнать, что кроется за этими пределами. Достаточно того, что ты единственная, кто может вывести меня из себя. Не советую пользоваться этой способностью.
— Отпусти меня, — хриплю.
— И не рекомендую просить мой персонал вызволить тебя отсюда, — игнорируя мои слова, продолжает Соболев. А я чувствую, как член этого извращенца, наливаясь кровью, пульсирует у моей попки. Гордей прижимается им и трется, пока продолжает говорить. — Они все настолько преданы мне, что скорее выдадут тебя мне, чем хоть как-то поспособствуют твоему возвращению домой.
— Ты же уже трахнул меня, — произношу сдавленно и хватаю ртом воздух. — Что еще тебе нужно?
— О, малыш, я же тебя только распаковал. Только попробовал. Немного лизнул. Теперь я хочу насытиться тобой, а потом и пресытиться. И если к тому моменту ты еще сможешь хотя бы стоять на своих дрожащих ногах, я лично отвезу тебя домой. А до этого момента, моя прелесть… моя райская птичка… ты моя гостья.
— Скорее пленница, — цежу сквозь зубы.
— Можно сказать и так, — отзывается Соболев и чувствительно прикусывает мочку моего уха.
Эта невинная грубая ласка почему-то отзывается волной жара внизу живота.
— А теперь будь хорошей девочкой, моя птичка, и разведи ноги пошире. Хочу трахнуть тебя, — рычит Гордей, и его рука проникает между моих ног.
Глава 15
Ужин.
Мы в столовой внизу.
На мне красивое черное платье. Не вечернее, конечно, но и не халат.
Под платьем ничего нет.
Потому что Гордей отдал расположение купить только его и шелковую пижамку, состоящую из отделанных кружевом шортиков и маечки.
После утреннего легкого износика в душе Гордей больше ко мне не прикасался. Я злорадствую и радуюсь. Потому что, черт побери, мне нужна передышка! И хотя бы час со здравым рассудком.
Когда друг моего папы ушел заниматься своей работой, оставив меня одну, я пошла осматривать дом. А потом села на широкий подоконник в гостиной и наблюдала за резвящимися на заднем дворе собаками.
И думала, думала, думала.
Но не о том, как поскорее сбежать от Гордея. Лучше бы об этом. Потому что открытия, которые я сделала за эти пару часов, мне совсем не нравятся.
Зато нравятся больные игры Гордея. Классно, да?
У меня поехала кукуха, и это самая ужасная новость за последние пару суток. Только вот я не уверена в том, что темная сторона меня мне не нравится. Потому что я, черт подери, наслаждаюсь нашим с Гордеем противостоянием. Тем, как он давит на меня. Как пытается прогнуть под себя. Как жестко приказывает.
Что это? Помешательство какое-то? Временное или это навсегда?
Я бы хотела задать все эти вопросы Гордею. Но, боюсь, он будет злорадствовать, когда узнает, как я кайфую от происходящего между нами. Хотя, думаю, он и сам все это видит.
— Ты задумалась, — говорит он, вырывая меня из задумчивости.
— Думаю, чем лучше тебя пырнуть — ножом для разделки мяса, — киваю на блюдо в центре стола, на котором блестит идеально отточенным лезвием длинный нож. — Или вилкой, — кручу прибор в руке.
Гордей смеется. По коже разбегаются мурашки. Мне нравится, что я смогла насмешить его. Нравится, бляха-муха! Не должно, а все равно я чувствую, как тепло разливается по коже.
— Знаешь, — произносит он, склонив голову набок, — у меня еще никогда не было таких строптивых девочек.
— И много их у тебя было?
— Достаточно, — неопределенно отвечает он.
— И всех ты запирал в своем доме?
— В этом ты у меня первая. Говорю же, не было таких строптивых. Я привык, что женщины все дают мне добровольно. И только ты дразнишь, сама прыгаешь на мой член, кончаешь на нем, а когда я хочу взять то, что ты предложила, начинаешь отбиваться.
— Тебя это заводит, потому что ты…
Прикусываю язык, чтобы не назвать Гордея больным ублюдком, потому что не уверена, чем обернется для меня такая дерзость.
— Договаривай, Арина, — кивает он, а я качаю головой.
— Чтобы у тебя был повод выпороть меня?
— М-м-м, в какую интересную сторону движутся твои мысли.
Его губы растягиваются в дьявольской улыбке, а глаза вспыхивают удовольствием.
— Нет, — качаю головой. — Избивать себя я не дам.
— Никто и не говорит об избиении. Но хорошая порка в воспитательных целях тебе бы не повредила. Ты поела?
— Да, — отвечаю, отодвигая от себя тарелку.
— Тогда пойдем со мной.
Гордей встает и, подойдя к моему месту, протягивает руку. Я кошусь на его ладонь, боясь вкладывать в нее свою. Черт его знает, какие идеи в этой больной головушке.
— Не бойся. Сегодня я больше не буду тебя трахать. Если, конечно, сама не попросишь.
— Пф, — фыркаю и наконец подаю руку, которую он тут же сжимает и тянет меня за нее, побуждая встать. — Ни сегодня,
